на осунувшееся лицо Шисуи, на мою напряжённую руку и на его крепко сжатые веки

ей хватило. Она поняла достаточно. Хорошие матери вообще понимают слишком

многое — это делает жизнь заметно сложнее для всех заговорщиков младше десяти

лет.

— Шисуи очень устал, — сказал я ровно. — Глаза болят от

слёз.

Айко подошла ближе и бесконечно мягко коснулась его волос.

— Я отведу его к маме.

Шисуи ещё крепче сжал мой рукав, не желая отпускать.

Я наклонился к нему:

— Я буду рядом позже. Обещаю.

— Правда?

— Правда.

Его пальцы разжались.

Айко увела его внутрь дома. Перед самой дверью она на

секунду оглянулась на меня. Вопросов не задала. Пока не задала.

Шинген всё так же стоял у каменной ограды. Рёта возвышался

рядом с ним, тяжело опираясь на трость.

Старый глава смотрел прямо на меня немигающим взглядом.

— Ещё один? — спросил он тихо, так, чтобы слышали только мы.

Я почувствовал, как по позвоночнику скользнул липкий холод.

Шинген резко повернул голову к Рёте:

— Что?

Рёта не сводил с меня глаз.

Я ответил так же тихо, почти одними губами:

— Один томоэ.

Шинген с силой зажмурился на секунду. Рёта медленно, тяжело

выдохнул через нос:

— День тяжёлый.

— Никто не видел, — заверил я.

— Ты уверен?

— Я закрыл его сразу же.

Рёта удовлетворённо кивнул:

— Хорошо.

Шинген обернулся и посмотрел в ту сторону, где за дверями

скрылся Шисуи.

— Его отец погиб только утром. А к вечеру у ребёнка

шаринган...

— Так бывает, — бесстрастно отозвался Рёта. — Клан очень

любит называть это великой силой. На деле же — это просто счёт, который

невыносимая боль выставляет живому телу.

Я вспомнил Шисуи там, под деревом: его побелевшие пальцы на

моём рукаве, сорванное дыхание и отчаянный взгляд.

— И что нам делать?

Рёта перевёл взгляд на Шингена.

— Молчать. Учить. Беречь.

Шинген тихо, с нажимом сказал:

— Как Рю.

— Как Рю, — подтвердил старик. — Только теперь их двое.

В доме снова послышался плач — женский, глухой, безнадёжно

надорванный. Кто-то в толпе вполголоса произнёс имя Тэнмы. Фугаку о чём-то

серьёзно говорил с полицейскими у ворот. До нас обрывками долетали сухие слова:

«маршрут», «печати», «отчёт».

Рёта опустил взгляд на свои руки, лежащие на трости:

— Данзо мгновенно почувствует кровь, стоит только дать ему

след.

Шинген до скрипа сжал челюсти:

— Мы не можем прятать каждого ребёнка в клане!

— Тогда спрячем хотя бы этих.

Я стоял между ними и почти физически ощущал, как

стремительно сужается мой мир.

Ещё утром я сражался с Какаши на залитом солнцем полигоне и

думал о разнице в полшага.

А вечером четырёхлетний Шисуи плакал в мой рукав и пробудил

глаза, которые однажды сделают его живой легендой — и главной мишенью.