Перед чурбаном на земле лежал плоский камень, гладкий и овальный, размером с каравай хлеба. Камень служил подставкой для подношений и был покрыт застарелыми пятнами: бурыми в центре и рыжеватыми по краям.

По левую сторону от чурбана на кованом гвозде висел кожаный мешочек, стянутый сыромятным ремешком. Я развязал его и высыпал содержимое на ладонь. Мелкие звериные кости, позвонки, фаланги, обломки рёбер. Вываренные, жёлто-белые, некоторые с насечками, словно их специально помечали ножом.

По правую сторону стояла глиняная плошка без ручки, потрескавшаяся и почерневшая с внутренней стороны. Плошка использовалась для сжигания жертвенной плоти, скорее всего сала. На её стенках наросла толстая корка копоти. Рядом лежали кремень и огниво.

На стене за алтарём, прямо над чурбаном, в трещину между камнями был вбит железный гвоздь. На нём висел оберег, сплетённый из полосок бересты и звериных жил в подобие перевёрнутой подковы рожками вниз. Я уставился на него и почувствовал, как кровь отхлынула от лица: его форма в точности повторяла метку на моей руке и на колене Микулы.

Перевёрнутая подкова. Символ проклятия, которым ведьма Пелагея метила людей. И здесь, в подвале под домом, она висит над жертвенным чурбаном как религиозный символ. Выходит, Микула, получив проклятие тридцать пять лет назад, не стал искать способ от него избавиться, а пошёл другим путём?

Обратился к тому же богу, чей знак был выжжен на его колене, и начал ему поклоняться, вымаливая милости у силы, которая его прокляла. Стокгольмский синдром на религиозном уровне, если подумать. Впрочем, когда суставы выворачивает при каждом дожде на протяжении трех десятков лет, поверишь во что угодно и поклонишься кому угодно, лишь бы боль отступила.

Профессиональное любопытство пересилило страх, и я протянул левую руку к чурбану, намереваясь «прощупать» его по каналам живы. Перед началом любой реставрации мы всегда обследовали конструкцию на предмет скрытых дефектов, и за годы практики эта методика стала рефлексом.

Пальцы коснулись отполированной поверхности спила, и я раскрыл узлы, позволив живе хлынуть из них вперёд, на манер зонда, вводимого в стену для определения её толщины и состава.

Странно, но в чурбаке живы не было. Никакого тепла или покалывания, которое я чувствовал при контакте с деревьями и даже с обычной доской. Вместо этого я ощутил нечто противоположное: глухой холод и пустоту. Чурбан словно вытягивал тепло из воздуха вокруг себя и охотно пожирал мою собственную живу. Пальцы онемели за считанные секунды, а по предплечью потянулась тупая ледяная ломота, заставившая меня с шипением отдёрнуть руку.