— Господи… — прошептал Гробовский, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — На войне не выжил, так на поезде разобьюсь!

— Прорвемся!

Наконец, с шипением и отчаянным пыхтением, паровоз начал замедляться. Стрелка манометра дрогнула и наконец-то поползла вниз, с трудом отрываясь от красной зоны. Рёв стих, сменившись тихим, угрожающим шипением остывающего металла.

Вскоре паровоз и вовсе остановился.

— Всё… Приехали, — слабо Гробовский усмехнулся и, откинув голову, закрыл глаза. — Живы… Чёрт побери, живы!

— Живы, да только где мы? Надо вновь ехать, хотя бы до станции доехать.

Гробовский был прав и немного переведя дыхание, горе-машинисты вновь отправились путь, на этот раз на очень медленной скорости.

* * *

Добрались до станции «Бобровская» уже ближе к вечеру. Их ждали с милицией, как настоящих преступников. Еще бы, целый паровоз угнали! Пришлось подключать все имеющиеся ресурсы чтобы не сесть за решетку. Гробовский тут же отбил несколько лент на телеграфе, получил ответ от Красникова, что сей господин не хулиган и не преступник, а действующий внештатный сотрудник милиции на задании. Также Гробовский написал четыре объяснительные, и только тогда их нехотя отпустил, посадив на другой поезд, уже в качестве пассажиров.

Дорога до Зарного прошла в напряженном молчании. Путники сидели на жестких деревянных скамьях, глядя в запотевшее окно на проплывающие мимо леса и поля, и не могли поверить, что кошмар позади. Особенно был взволнован Иван Павлович.

На станции Зарное их уже ждала толпа. Работник почты конечно же успел рассказать о том, что Гробовский едет домой с ним «неким человеком», и эта весть облетела село быстрее, чем поезд успел подойти к платформе. Когда они вышли из вагона, их окружили взволнованные лица.

И первым, прокладывая себе путь через толпу, к ним бросился Степан Пронин. Его лицо, обычно серьезное и сосредоточенное, было искажено таким смятением, что он казался мальчишкой.

— Иван Палыч! — вырвалось у него, когда он увидел худую, заросшую щетиной, но неоспоримо живую фигуру доктора. — Господи… Да не может быть…

Он подбежал и замер в двух шагах, не решаясь поверить. Потом его руки дрогнули, и он схватил Ивана Павловича в такие объятия, что тот аж крякнул.

— Жив… Ты жив… — Пронин повторял это слово, и его голос срывался. — А мы уж… а я уж думал… Прости меня, Иван Палыч, ради Бога, прости! Мы искать перестали… похоронили тебя в мыслях своих… Прости!

Он отстранился, и все увидели, что по его грубым, обветренным щекам катятся слезы. Он не стеснялся их, вытирая лицо рукавом телогрейки.