Иван Павлович, тронутый до глубины души, положил руку ему на плечо.

— Да что ты, Степан… Что ты… Бог простит. Я же жив. И ты не виноват. Никто не виноват.

— Виноват! — горячо воскликнул Пронин. — Виноват, что малодушествовал! Надо было искать до последнего! А мы… — он обернулся к Гробовскому, который стоял чуть поодаль, с тихой улыбкой наблюдая за сценой. — А вот этот… этот упрямец один не сдался! Один за всех нас думал! Алексей Николаевич! — Пронин шагнул к нему и с той же силой обнял и его. — Брат ты мой! Спасибо тебе! От всего села спасибо! Языками не расскажешь, что ты сделал!

Гробовский, смущенно хмыкнув, похлопал председателя по спине.

— Да ладно тебе, Степан… Своего искал. Товарища.

— Товарища! — подхватил Пронин. — Вот именно! Самого настоящего! Ну, всё, хватит тут на морозе стоять! — он отер лицо и снова стал собранным и деловым. — Едем в село! У меня подвода готова. Аглая-то уж извелась вся… А Анна Львовна… да что уж говорить!

Он поволок их к ожидавшей у станции телеге, запряженной парой лошадей. Усевшись на сено, они тронулись в путь. Пронин без умолку рассказывал о новостях в Зарном, о школе, о больнице, словно Ивана Павловича не было тут пару лет.

Дорога от станции до села пролетела незаметно. Когда телега въехала на главную улицу, из дверей больницы выскочила уже Аглая. Увидев сидящего рядом с Гробовским Ивана Павловича, она вскрикнула, зажала рот рукой и, не в силах сдержать эмоций, разрыдалась, но это были слезы счастья. Вслед за ней появилась Анна Львовна, бледная, с сияющими глазами.

Телега остановилась. Иван Павлович медленно спустился на землю. Он стоял, глядя на этих людей, на родные лица, на знакомые крыши, и чувствовал, как ледяная скорлупа, образовавшаяся за недели плена, медленно тает внутри него.

Он был дома.

* * *

Вечерний чай устроили прямо в больнице — так захотел Иван Павлович. За столом сидели он сам, Алексей Николаевич, Аглая и Анна Львовна. Первый шок и бурные восторги от возвращения остались позади, сменившись спокойной радостью. Герой уже рассказал свою тяжёлую историю, и теперь в комнате царила тёплая, немного усталая тишина, прерываемая лишь потрескиванием дров в печке.

— Ну, слава Богу, слава Богу, — тихо проговорила Анна Львовна, глядя на Ивана Павловича своими добрыми, усталыми глазами. — Теперь всё будет хорошо.

— Главное, что живой, — добавил Гробовский, с любовью глядя на Аглаю, сидевшую рядом.

Иван Павлович улыбался, но его профессиональный взгляд, отточенный годами практики, непроизвольно скользил по лицам друзей, фиксируя малейшие детали. И внимание его то и дело зацеплялось за Аглаю.