Зал Дворянского собрания встретил нас духотой, запахом воска и дорогих духов. Сотни свечей в люстрах, блеск эполет, шуршание шелка. Мраморная лестница, хрустальные люстры, зеркала, гобелены. Пахло духами, воском свечей и дорогими винами. В большом зале уже собралось человек сто — дамы в шелках и кринолинах, господа в сюртуках и мундирах, офицеры в эполетах. Играл оркестр — что-то венское, вальс.

Я сразу почувствовал на себе взгляды. Любопытные, оценивающие, завистливые. Для местной аристократии я был «выскочкой из леса», «тем самым Вороновым», о котором ходили легенды — то ли колдун, то ли гений, то ли просто удачливый вор. Меня не знали. Я был чужаком. Но я держался прямо, не опуская глаз.

Степан, сопровождающий рядом, тихо сказал:

— Вон губернатор. У камина. С дамой в синем платье.

Я посмотрел. Пётр Кириллович Есин был мужчиной лет пятидесяти, высоким, с седыми висками и проницательными серыми глазами. Он что-то говорил даме, но взгляд его скользнул по залу и на мгновение задержался на мне. Он узнал меня — или, скорее, понял, кто я.

— Подождём, — шепнул Степан. — Пусть он закончит беседу. Потом подойдём.

Я кивнул. Мы взяли по бокалу шампанского с подноса проходящего мимо лакея. Я отпил — кисло-сладкое, газированное. В прошлой жизни я не любил шампанское, но здесь надо было соответствовать.

— Андрей Петрович! — ко мне направился тучный мужчина с бакенбардами, в мундире горного ведомства. Это был статский советник, с которым мы пересекались по земельным вопросам. — Какими судьбами? Слышал, у вас там в тайге чуть ли не республика своя?

— Что вы, Петр Ильич, — я вежливо поклонился, стараясь, чтобы улыбка не выглядела оскалом. — Никакой республики. Исключительно порядок и процветание во славу Империи. Мы просто… оптимизируем процессы.

— Оптимизируете? — он хохотнул, но глаза остались холодными. — Слышал я про вашу «оптимизацию». Школы для мужицких детей, лекари… Балуете народ, Андрей Петрович. Ох, балуете. Мужик — он ведь как медведь: пока на цепи да в наморднике — пляшет, а как слабину дашь — задерет.

— Медведь задирает от голода или страха, — парировал я спокойно. — А сытый и обученный медведь может и дрова колоть. У меня, знаете ли, добыча выросла на сорок процентов за квартал. Исключительно благодаря тому, что «медведи» здоровы и знают, с какой стороны за рычаг браться.

Статский советник поперхнулся. Цифра «сорок процентов» была ударом ниже пояса. В горном деле прирост в пять процентов считался удачей.

Я двинулся дальше, лавируя между группами гостей. Моя стратегия была простой: быть вежливым, но недосягаемым. Я не искал дружбы, я искал уважения. И страха. Немного страха не помешает.