Степан вошел с очередной стопкой бумаг.

— Андрей Петрович, отчеты за год. Хотите взглянуть?

— Давай.

Я взял бумаги, пробежал глазами. Добыча золота выросла на сорок процентов по сравнению с прошлым годом. Налоговые отчисления — еще больше. Смертность на приисках упала втрое. Число учеников в школе выросло до семидесяти — родители из соседних деревень начали привозить детей. Медицинские пункты работали исправно, спасено больше ста жизней за год.

— Хорошие цифры, — сказал я, откладывая бумаги. — Очень хорошие.

Я встал и подошел к окну. За ним лежала моя земля — заснеженная, суровая, но уже не дикая.

* * *

Зима на Урале — это не просто время года. Это состояние бытия. Тайга замирает, укутанная в белые саваны, реки встают под толстый лед, а мороз такой, что птицы на лету падают. В прежние времена, да и сейчас на большинстве соседских приисков, жизнь замирала вместе с природой. Старатели разбредались по деревням, проедать заработанное (если оно было) или спать на печи, ожидая весенней капели.

Но только не у нас.

Для «Воронов и Ко» зима стала временем самой жаркой, в прямом и переносном смысле, работы.

Я стоял на краю «Змеиного», глядя на странную, почти мистическую картину. Среди белоснежной пустыни, под низким серым небом, дымились десятки труб. Срубы-тепляки, разбросанные по полигону, напоминали маленькие вулканы. Из них валил густой, тяжелый дым, смешиваясь с паром.

Рядом со мной стоял Семён. Он изменился за этот год. Из тощего, дерганного мужика с затравленным взглядом он превратился в справного, уверенного в себе мастера. Новый тулуп сидел на нем ладно, борода была аккуратно подстрижена, а в глазах светилась та самая хозяйская искра, которую я так ценил.

— Ну, как идет, Семён? — спросил я, пряча нос в воротник от кусачего ветра.

— Идет, Андрей Петрович, как по маслу, — степенно ответил он. — Четвертый шурф вчера до плотика добили. Песок жирный, тяжелый. Взяли пробы — на пуд породы по три золотника выходит.

— Три золотника? — я присвистнул. — Это богато. Летом мы тут поверху скребли, дай бог ползолотника намывали.

— Так то поверху, — усмехнулся Семён. — А золото, оно тяжесть любит, вниз уходит. Мы сейчас самое «мясо» берем.

В этом и был весь секрет. Летом, когда мы работали открытым способом, мы часто снимали лишь «сливки», рассыпанные в наносах. Зимой же, уходя вглубь шурфами под защитой тепляков, мы добирались до коренных отложений, до самого скального основания — плотика, где золото копилось веками.

— Пойдем, глянем, — скомандовал я.

Мы зашли в один из тепляков. Удар теплого, влажного воздуха с запахом земли и дыма ударил в лицо после морозной свежести. Внутри было тесно, но работа кипела. Посреди сруба зияла чернотой квадратная яма шурфа. Над ней был установлен ворот. Двое рабочих крутили рукояти, поднимая бадью с породой.