Яков, наш главный мастер по «тонкой» механике, подошел к столу, держа в руках последний комплект аккумуляторов.

— Кислоту залили? — спросил я. — Плотность проверили?

— Обижаете, Андрей Петрович, — Яков хмыкнул, ставя тяжелые стеклянные банки в специальные гнезда внутри корпуса, обложенные пропитанным воском войлоком. — Как в аптеке. Пробки запарафинены. Даже если этот ящик с телеги уронить и он кувырком пойдет — ни капли не прольется.

— А если лошадь лягнет?

— Лошадь ногу сломает, — уверенно заявил Яков.

Я кивнул. Этого я и добивался. Военная приемка — штука жестокая, особенно когда принимают не интенданты за взятку, а люди, лично заинтересованные в результате. Николай Павлович шутить не любил.

— Открывай, — скомандовал я.

Яков откинул крышку.

Внутри царил идеальный порядок. Мой фетиш. Монтаж на шине, никакой «паутины». Каждый провод жестко закреплен скобами. Клеммы — огромные, под любую отвертку или монету. Инструкция — не талмуд на сто страниц, а деревянная табличка, прибитая к внутренней стороне крышки. Три пункта. «1. Подключи антенну. 2. Включи рубильник. 3. Жми ключ».

Для особо одаренных рядом была выжжена схема: куда тыкать провод «земля», а куда — провод «небо».

— Включай, — сказал я.

Раевский щелкнул тумблером.

Тишина. Никакого гудения, треска или искр. Так и должно быть. Режим ожидания.

— Передача, — скомандовал я.

Поручик нажал на ключ.

ТРРРЯСЬ!

Звук разряда был сухим и коротким.

— Ток в антенне есть, — констатировал Раевский, глядя на простой стрелочный прибор — гальванометр, встроенный в панель.

— Прием?

В другом конце избы, где стояла «ответная» станция, зашелестел, защелкал механизм самописца.

— Сигнал чистый, — доложила Аня. Она сидела там, в полумраке.

Я подошел к ней. Она подняла голову, поправила выбившуюся прядь. Усталая. Господи, какая же она была усталая. Синяки под глазами залегли тенями, пальцы испачканы чернилами и графитом. Но глаза сияли.

— Ты успел, Андрей, — тихо сказала она. — Март на дворе. Весна. И они готовы.

Я наклонился и поцеловал её в макушку.

— Мы сделали невозможное.

Я вернулся к столу, где лежал лист хорошей, плотной бумаги. Доклад.

Письмо Николаю.

Это был самый сложный документ, который мне приходилось писать в этом веке. Сложнее векселей, сложнее ультиматумов Демидову. Здесь нельзя было давить, нельзя было угрожать, но и лебезить было нельзя. Будущий Император не терпел лакеев. Ему нужны были исполнители. Твердые, знающие себе цену профессионалы.

Я взял перо. Обмакнул в чернильницу.

Почерк у меня был так себе — не каллиграфический, как у профессиональных писарей, а резкий, угловатый, «врачебный». Но я решил писать сам. Лично.