Было три часа ночи.
Мы стояли вокруг ящика с песком, как культисты вокруг идола. Грязные, черные, измученные. Но живые.
Я посмотрел на Анну. У неё на лбу был мазок сажи, похожий на боевую раскраску. Она встретила мой взгляд и едва заметно кивнула.
— Иди спать, Сенька, — сказал я парню, который так и стоял столбом все это время, подавая инструмент. — И помни: в следующий раз, если уронишь — я тебя самого вместо детали приварю. Понял?
— Понял, Андрей Петрович! — выдохнул он, и я увидел, как с его души свалился камень размером с домну. — Спасибо…
Архип вытер лицо подолом фартука.
— Ну, барин… Если оно держать будет… Я в церковь пойду. Свечку поставлю. Толщиной с руку.
— Будет держать, — сказала Анна твердо. — Куда оно денется? Мы ему выбора не оставили.
Я вышел на улицу, снова в ту же темноту. Но теперь воздух не казался таким холодным. Злость ушла, оставив место опустошению и странному, горькому удовлетворению.
Глава 11
На войне всегда заканчиваются патроны, на стройке — цемент, а на сборке парового «Франкенштейна» в глухой уральской тайге закончились заклепки.
Вот так просто. Без пафоса. Не взорвался котел, не треснул вал, не пришли жандармы арестовывать нас за мракобесие. Просто дно ящика, где еще вчера гремела гора железных «грибков», показало нам свое деревянное нутро, покрытое ржавой пылью.
— Пусто, Андрей Петрович, — констатировал Яков, переворачивая ящик вверх дном и высыпая последние три кривых обрубка. — И прутка тоже нет. Мы его весь на звенья для цепи извели.
Я стоял посреди цеха, глядя на скелет гусеницы, которая была собрана лишь наполовину. Она висела на «звере», как недовязанный шарф. Траки были готовы, цепь собрана, но без заклепок замкнуть контур и закрепить башмаки было невозможно. Нам нужны были сотни маленьких железных штырей.
— Куйте, — бросил я, отирая пот со лба.
— Некому, — глухо отозвался Архип от горна. Он даже молот не опустил, просто стоял, тяжело дыша, как загнанный мерин. — Петрович, побойся бога. Все рукастые на сборке. Остались калеки да дети. Если я сейчас мужиков с монтажа сниму гвозди ковать, мы к утру не соберем. А уголь — тютю. День-два и встанем.
Я огляделся. Люди шатались. Реально шатались, как пьяные. У Сеньки дрожали руки так, что он гайкой не мог в болт попасть. Глаза у всех были красные, воспаленные от копоти и бессонницы. Какой к черту кузнечный марафон? Они зубило себе в ногу загонят через пять минут.
Время утекало, как песок сквозь пальцы. Каждый час простоя приближал нас к холодной смерти лагеря.
Я вбежал в радиорубку и рявкнул:
— Аня!