Я кивнул Игнату. Тот поднес мне образец. Небольшой брусок стали, который мы отлили вчера. Тигельная. С добавкой марганца, который Фома аккурат две недели назад нашел недалеко от места добычи угля. Шлифованная с одной стороны до зеркального блеска.
Я протянул его Илье Кузьмичу. Старому мастеру.
— Держи, отец. Глянь.
Он взял брусок недоверчиво, как змею. Повертел в руках. Тяжелый. Холодный. Он достал из кармана маленький напильник и с силой, с визгом, провел по грани.
Напильник скользнул, едва оставив царапину.
Старик замер. Он провел пальцем по следу. Поднес брусок к глазам, ловя свет на изломе (я специально дал кусок с отколотым краем, чтобы была видна структура).
Зерно было мелким и равномерным.
— Как? — хрипло спросил он, поднимая на меня глаза, полные растерянности и, где-то в глубине, профессионального восхищения. — Как ты так сварил? В горне? Не может быть… Оно ж звенит! Оно чистое, как слеза!
— А это, Илья Кузьмич, химия, — улыбнулся я. — И точный контроль температуры. Никакого «ока в гневе». Градус в градус. Грамм в грамм.
Я повернулся к Демидову.
— Твои мастера приехали искать, к чему придраться. Пусть ищут. Пусть пройдут по цехам. Пусть посмотрят на вагранку. Пусть посмотрят на весы. Но я тебе скажу одно, Павел. Ты привез прошлое, чтобы проинспектировать будущее. И прошлое только что сломало об него зубы. Вместе с напильником.
Демидов молчал. Он смотрел на своих мастеров. На Илью Кузьмича, который все еще баюкал брусок стали, как драгоценность. На Савву Лукича, который нюхал воздух, где пахло не навозом, а углем и деньгами.
Он понимал. Он проиграл этот раунд еще до того, как выехал из ворот своего особняка.
— Показывай, — глухо сказал Демидов, и в его голосе больше не было хозяйской спеси. Была деловая хватка человека, который понимает, что если не запрыгнуть на этот паровоз (или вездеход) сейчас, то он переедет его и даже не заметит. — Показывай всё, Воронов. Как ты это делаешь.
— С удовольствием, — я жестом пригласил их следовать за мной. — Добро пожаловать, господа.
Глава 21
Когда последняя лакированная карета с гербами на дверцах скрылась за поворотом тракта, на дворе стало пугающе тихо. Даже «Ерофеич», казалось, перестал сопеть.
Я стоял на крыльце, глядя вслед «старой гвардии». Уехали. Увезли свои расшитые золотом мундиры, свои бороды и, надеюсь, крушение своих вековых иллюзий.
— Ну и слава те Господи, — проворчал кто-то сбоку.
Я обернулся. Архип стоял рядом, вид у кузнеца был недовольный, словно у него только что украли любимую наковальню.
— Ты чего такой хмурый, Архип? — спросил я. — Мы их уделали. Ты видел лицо Ильи Кузьмича, когда он брусок стали щупал?