Я посмотрел на запертые ящики с драгоценной химией. Как иронично. У нас есть все, чтобы связаться с Петербургом, но скоро не будет тепла, чтобы просто не замерзнуть.
— Выходим на рассвете.
Глава 4
Ночь перед выходом на «Волчий лог» выдалась душной, несмотря на трескучий мороз за окном. В конторе было накурено так, что хоть топор вешай — Архип дымил самокруткой, нервно меряя шагами комнату, Игнат чистил револьвер, скрежеща шомполом по нервам, а я тупо смотрел на карту, пытаясь найти на ней то, чего там не было: уголь.
До рассвета оставалось часа три. Три часа до того, как я погоню полсотни мужиков в ледяной ад, долбить мерзлую землю ради горстки дрянного, сернистого топлива.
— Андрей Петрович, — вдруг вскинул голову Игнат. — Слышишь?
Я прислушался. Снаружи выла метель, но сквозь вой пробивался скрип снега. Не тяжелый, обозный, а легкий, осторожный. Так ходят те, кто не хочет быть замеченным.
В дверь не постучали — поскреблись.
Игнат мгновенно оказался у порога, взведя курок.
— Кто?
— Свои, дядька Игнат, — глухой, знакомый бас.
Игнат распахнул дверь, впуская клуб пара и две заснеженные фигуры.
Фома. А вместе с ним и Сенька — молодой парень из староверов.
Вид у них был такой, словно они вернулись с того света, но черти выгнали их за плохое поведение. Фома был спокоен, как скала, только иней намерз сосульками на бороде, а Сенька шатался, баюкая правую руку.
— Где вас черти носили? — рыкнул Архип. — Мы тут головы ломаем, людей собираем, а вы в самоволку?
— Не в самоволку, — Фома прошел к столу и тяжело опустился на лавку. — Отец послал.
Я насторожился. Елизар слов на ветер не бросал. Если он отправил сына в тайгу в такой мороз, да еще втихую — значит, дело серьезное.
— Зачем послал? Почему не сказал? — спросил я, вставая.
Фома ответил не сразу. Он полез за пазуху своего обледенелого зипуна. Движения его были медленными, скованными холодом. Он вытащил что-то завернутое в тряпицу и с глухим стуком положил на стол, прямо поверх карты.
Развернул тряпку.
На столе лежал камень. Черный, маслянисто поблескивающий в свете маслянной лампы. Не рыхлый, бурый уголек, который мы жгли в буржуйках, а плотный, тяжелый кусок породы.
Архип подался вперед, его ноздри хищно раздулись. Он протянул руку, взял камень, царапнул ногтем. Не крошится.
— Антрацит… — выдохнул кузнец, и голос его дрогнул. — Андрей Петрович, это ж антрацит! Чистейший! Жирный! Такой в горне горит — железо плачет от счастья!
Я взял камень. Он был холодным и гладким, как стекло.
— Откуда? — тихо спросил я, чувствуя, как сердце начинает бить чечетку. — С Демидовских складов украли?