— Спасение⁈ — взвился вдруг щуплый слесарь из задних рядов, осмелев за широкой спиной Архипа. — Спасение — это когда еда горячая и спать дают больше четырех часов! А ты нас загонял! Фома вон, ноги стер до мяса, таская твой уголь! И теперь снова — строй, куй, не спи⁈ Ради чего? Чтоб ты перед губернатором похвастался диковиной?

Ропот в толпе усилился. Это был уже не скепсис. Это был запах бунта. Паленого пороха. Я видел эти лица — серые, осунувшиеся, с воспаленными глазами. Они были на пределе. Моя идея с «танком» стала для них последней соломинкой на хребте верблюда. Они видели в ней барскую блажь, оторванную от реальности.

— Молчать! — мой голос хлестнул по ушам, заставив их затихнуть.

Я шагнул к Архипу вплотную. Глаза в глаза.

— Ты думаешь, мне железа не жалко? Думаешь, я не знаю, как вам тяжело? Знаю! Потому и придумал это!

Я ткнул пальцем в чертеж, чуть не порвав бумагу.

— Лошади падают, Архип. Через неделю падут последние. А потом ляжете вы. В сугроб ляжете, потому что сил не будет сани толкать. И замерзнете там, на перевале. А этот железный урод не устанет. Ему плевать на мороз, плевать на усталость!

— Он встанет, Андрей Петрович, — упрямо мотнул головой кузнец, скрестив руки на груди. — Встанет посреди тайги, когда цепь лопнет. И кто его оттуда потащит? Мы? На пупках своих? Не буду я металл переводить. Не дам.

Это был открытый саботаж. Архип — душа цеха. Если он упрется, никто молоток в руки не возьмет.

— Значит так, — процедил я, чувствуя, как холодеет внутри. — Если ты, мастер, боишься, что цепь лопнет — я сам встану за рычаги. Лично. И если она лопнет и меня пришибет — тебе меньше забот будет. Но если ты сейчас откажешься делать то, что я говорю…

Я не успел договорить. Угроза увольнением или карцером здесь не сработала бы — не тот момент.

— Архип Ильич, — раздался вдруг чистый, спокойный голос.

Он прозвучал в этом мужском царстве пота и железа как звук серебряного колокольчика. Неуместно. Странно. Но настолько уверенно, что все головы повернулись.

Анна шагнула к столу. Она расстегнула тулуп, оставшись в строгом платье, перепачканном грифелем на манжетах.

— Вы говорите, всё хрупкое на морозе? — спросила она, глядя на огромного кузнеца снизу вверх. — Верно. Ударная вязкость падает. Но вы говорили про цепь.

Она взяла кусок угля и прямо на чистом краю верстака, рядом с чертежом, быстро набросала схему звена.

— Вы привыкли ковать звенья встык, Архип Ильич. Овальные. Для телег и колодезных журавлей. Такие — да, на рывок слабые.

Она говорила быстро, четко, используя термины, которые мужики слышали разве что от заезжих инженеров с казенных заводов. Но от барышни в юбке?