Ему нужна была… хроника. Кадры из хроники, которую я когда-то видел по телевизору. Это был авианалет. Немецкие самолеты с крестами и с торчащими шасси летели над городом. «Лаптежники» — вспомнил я их русское название, самолеты «Фоккер-Вульф». Пикирующие бомбардировщики. Они разом уходили в пике и открывали бомболюки. Бомбы сыпались вниз. Город внизу покрывался огненными разрывами. Совсем не страшными отсюда, сверху…

Безжалостный дух заставлял меня вспоминать эти кадры снова и снова и искал еще что-то похожее. В мыслях моих вдруг возникла фронтовая рокада, танки, забрызганные грязью, увязшая в грязи полуторка и солдаты, которые пытались ее вытолкнуть. Но дух снова и снова требовал картин бомбардировок…

Внезапно я почувствовал боль в руке, это Генрих неожиданно сильно сжал мою ладонь. Я резко отогнал видения и посмотрел прямо в бельмы колдуна. И теперь уже Пфайфер отвел взгляд. А Генрих вдруг заговорил голосом Лингарда:

— Вы обещали, но не выполнили. Вы должны выполнить, что обещали. Король Птицелов ждет.

— Птицы, огненные птицы, много, — прохрипел вдруг Пфайфер.

— Птицы будут, когда новая бессмертная армия проявит себя достойно, — продолжил Генрих.

Пфайфер послал огненный шар своему «секретарю», от чего на обратной стороне пергамена появились новые руны, принял грамоту у Душителя и бросил ее к ногам Генриха. И тоже добавил на словах:

— Жертвы, нужны жертвы.

Значит, сука, знает язык.

Я понял, что аудиенция закончена, и потянул Генриха к лестнице. Где-то по середине пути Генрих вдруг начал бормотать. Опять же голосом Лингарда:

— Трусы! Жалкие трусы! Хотите прокатиться на наших немецких спинах⁈ Фюрер не допустит этого!

Только на улице я понял, на кого ругался Лингард. Перед ним стоял военный в форме испанской армии, весь перетянутый ремнями портупеи, с висящим жирным аксельбантом, с несуразно крупным испанским орденом на груди.

— Что значит, не нашлось добровольцев? — кричал ему в лицо Лингард. — Получать наши танки, самолеты, боеприпасы вы можете, а найти три десятка добровольцев — нет⁈

Испанец слабо оправдывался на скверном немецком и краснел лицом.

— Швабе! Уберите этого труса с моих глаз! — взвизгнул Лингард. — Пусть увозит свою дохлятину и пусть не показывается мне на глаза, пока не найдет добровольцев!

Дохлятину? Дохлятиной Лингард называл, видимо, солдат, наваленных в кузове появившегося во дворе грузовика. Здесь были солдаты в полевой форме и в синих рубашках. А некоторые и вовсе были одеты, как простые крестьяне.

Швабе отвел испанца к машине, что-то втолковывая ему на ходу, а Лингард повернулся к нам, выхватил свиток из руки Генриха, развернул и впился в него глазами.