— Ты же наверняка уже всё знаешь, не так ли? — с вызовом спросила она, уже не пряча глаз.

— Нет. Ты слишком сильно веришь в пронизывающую силу моего взгляда. Увы, но глядя на тебя, я могу только представлять, какова ты под одеждой; а вот мысли твои для меня остаются сокрыты!

— И, право же, слава богу! — ледяным тоном произнесла она. — В остальном вы вольны отдаваться своим фантазиям: меня это совершенно не трогает.

От этих слов меня охватило раздражение:

— Отчего ты так холодна? Я не сделал тебе ничего плохого! Вообще, почему ты говоришь со мноютак ? Ведь не я тебя бросил и сбежал в Швейцарию!

Взгляд Софи вдруг стал презрительно-насмешливым, будто я вдруг превратился на ее глазах в несмышлённого ребенка.

— А у меня был выбор? Ты действительно так думаешь? Неужели ты мог вообразить, что мой отец мог упустить такой случай? Или ты полагаешь, покойная императрица могла допустить наш брак? Ты погубил меня, погубил также верно, как если бы выстрелил мне в грудь!

Я глядел в ее холодные глаза, и лишь теперь постепенно начинал понимать, что случилось. Она никогда не любила меня; могущественные люди вынудили её ответить мне взаимностью, дабы достичь своих целей. Отец Софии — достичь вожделенного княжеского титула, а императрица — «подсадить» на сладострастные контакты с женским полом, дабы ускорить заключение так желанного ею династического брака.

Чёрт, как же это тяжело! Я вдруг почувствовал себя оказавшемся на птичьем дворе слоном, каждое движение которого давит утят и цыплят. Чёрт! Я не виноват, что не имел тогда опыта, необходимого для цесаревича, чтобы понимать все эти «политесы»!

Несколько секунд мы молчали; только мой конь усиленно вытягивал шею и тихонько призывно ржал. Атласные ноздри его раздувались; похоже, его привлекла в упряжке ландо одна из лошадок, вороная красотка с крутым крупом и стройными бабками.

Собравшись с силами, я отвечал,:

— Я был влюблён. И не видел препятствий. Уверен, что мы многое могли бы преодолеть. Ты же знаешь, я много раз совершил то, что считалось невозможным. У нас бы всё получилось…

Она продолжала смотреть мне в глаза; взор её был холоден и пуст, и лишь циничный холод плескался где-то на дне этих, когда-то любимых мною, глаз.

—Что получилось? Что должно было получиться? Мой отец вдруг стал бы фельдмаршалом?

— Не говори так! Ты до сих пор дорога́мне!

— И что же, право? Мне следует приехать в Петербург и стать твоей фавориткой?

— Ты вольна поступать так, как тебе вздумается. Но право, я не заслужил твоей холодности!

Она сосредоточенно смотрела куда-то мимо меня, будто что-то взвешивая, потом едва заметно кивнула в такт своим мыслям и холодно произнесла: