К солдатам парламентской гвардии пробрались несколько депутатов-якобинцев и уговорили их войти прямо в помещение оранжереи, чтобы охранить депутатов от нападок заговорщиков.

Это означало конец заговора: гвардейцы открыто встали на защиту депутатов, драгуны с ними не справились бы; да и не пошли бы они в бой против товарищей по оружию, защищающих законно избранный парламент.

Казалось, всё потеряно; но тут генерал Жубер вспомнил, как он действовал в Ирландии и Италии. Налёт законопослушности совершенно слетел с него; обернувшись к генералу Леклерку, он спросил:

— Где артиллерия 17-й дивизии?

— Здесь же, в Сен-Клу! — машинально ответил генерал, еще не понимая, к чему этот вопрос.

— Приведите их сюда. Немедленно!

Вскоре напротив оранжереи уже развертывалась батарея 6-ти фунтовых орудий. Командовавший ею капитан, ветеран Ирландии, безоговорочно веривший в Жубера, вытянулся перед своим генералом в ожидании приказаний.

— В этом помещении якобинцы-заговорщики! Разнесите их картечью! — холодным, как арктический лёд, голосом, отчеканил Жубер.

— Слушаюсь, мой генерал! — воскликнул капитан и бросился исполнять приказ.

Нельзя сказать, чтобы депутаты Совета не заметили грозившей им опасности; но, не будучи военными, они не смогли отреагировать на нее должным образом.

— Да здравствует Республика! Да здравствует конституция третьего года! — бессмысленно провозглашали одни.

— Они не посмеют стрелять по народным избранникам! — уверенно заявляли другие.

— Солдаты гвардии, смотрите, что происходит! Сделайте что-нибудь! — кричали третьи, как будто гвардейцы могли бы что-то с этим поделать.

Увы, артиллерия — это был тот козырь, который Совету 500 решительно нечем было крыть. Возможно, депутатам удалось бы переубедить драгунов из 17-й дивизии, что их обманули, когда те пошли бы на штурм зала; но до артиллеристов, занявших позиции в двухстах метрах от здания, они просто не могли бы докричаться.

И вскоре загрохотавшие залпы перекрыли выкрики народных избранников.

Тонкие, преимущественно — стеклянные, стены оранжереи не служили препятствием для крупной чугунной картечи, вихрем врывавшейся внутрь и крушившей все вокруг. Первыми же залпами парламентская гвардия была рассеяна — увы, эти солдаты не имели боевого опыта и не умели смотреть в прямо в жерла орудий, изрыгающих чугунную смерть. Их подопечные — избранные народом законодатели, — в страхе бежали кто куда; столы, скамьи, стулья — все, что стояло на пути к выходу — было перевернуто, истоптано, изломано; лишь несколько смельчаков, не поддавшись общему страху, оставались сидеть на своих местах. Суд над ними был короток и прост: ворвавшиеся внутрь драгуны по четверо брали такого твердолобого за руки и ноги и, раскачав, попросту выбрасывали его из окна. Каждый новый человек встречался толпой издевательскими комментариями и гомерическим хохотом. Бегство законодателей маркировали валяющиеся на путях отступления красные тоги, береты, другие части туалета, указывающие на принадлежность к депутатскому корпусу. Темнота и спускающийся туман милосердно скрыли их позор. Оранжерея, между тем загорелась: вероятнее всего, при бегстве депутаты опрокинули масляные светильники, от которых вспыхнули портьеры и деревянные внутренности оранжереи. К утру здание сгорело дотла.