Половину ночи с 25-го на 26-е брюмера продолжалось заседание Совета старейшин. Явочным порядком присвоив себе все полномочия разогнанного Совета 500, Совет старейшин быстренько проштамповал все необходимые решения: введение Консулата,
Так или иначе, оба Совета стремились как можно скорее закончить это бесконечное заседание, и уже за полночь все вопросы повестки ночи были исчерпаны. Оставалась одна формальность — консулы должны дать клятву. С этим вышла незадача; клятва должна даваться в защиту конституции, но конституцию III года заговорщики низложили самим фактом заговора; ну а новой, естественно, еще не было. В спокойной обстановке это обстоятельство было бы трудно преодолимо и вызвало бы бесконечные дебаты, но сейчас, когда депутаты были до крайности утомлены, выход нашли быстро: Роже-Дюко, фактотум Сийеса, тотчас предоставил остаткам Совету Старейшин пухлый текст Конституции, загодя составленной хитроумным аббатом, с предложением утвердить ее в качестве нового основного закона. Депутаты были уже согласны на всё; правда, некоторые упрямцы попробовали вчитаться в витиеватый текст, но, не поняв из написанного решительно ничего, фигурально махнули на всё рукой и утвердили документ, не представляя даже его содержимого…
Так появилась Конституция VIII года.
Тут же наскоро составили клятву на верность «Конституции, единой и неделимой Республике, Свободе, Равенству и народовластию», и в два часа ночи все было готово к принятию присяги. Несмотря на позднее время в зале опять собралась элегантная публика: зрители хотели до конца досмотреть редкое представление.
Под барабанный бой в зал вошли три новых консула. Председатель Совета Старейшин произнес слова короткой клятвы. Все трое клали руку на рукопись новой Конституции и говорили: «Я клянусь». Депутаты обнимались, и всё собрание скандировало: «Да здравствует Республика!»
Наступило утро 20-го брюмера. Переворот, а их во Франции последнее десять лет хватало, прошел на удивление успешно. Никого не убили, за исключением двенадцати гвардейцев и восьми депутатов Совета 500-т, погибших от картечи; Париж сожалел только о гибели гвардейцев. Утром общественное мнение приняло смену правительства, как данность: рабочие пригородов не собирались, как это было прежде в подобных случаях, защищать завоевания революции, влиятельные люди старого режима не призывали к восстановлению насилием свергнутого правительства — Париж и Франция в целом выразили молчаливое согласия произошедшему. Образованная часть нации приняла Жубера, молодого удачливого вояку, неподкупного генерала, способного запустить проржавелый государственный механизм, с осторожным оптимизмом. Только роялисты и рьяные католики были не в меру возбуждены: они наивно полагали, что Жубер станет вторым Монком, который триумфально возведет на трон Людовика XVII. Лишь позже, поняв всю глубину своей ошибки, они вновь начнут плести свои заговоры…