В письме Фредерик Сезар поздравлял меня с победами, и предостерегал против «злоупотребления достигнутым положением»
«У вас, Ваше Величество, сейчас может возникнуть искушение снискать лавры Александра Македонского, создав новую великую империю. Но помните — Европа — это не дикая Персия; её правители снискали у своих подданных много более уважения, чем сатрапы, низвергнутые древним героем. Решительное перекраивание сложившихся уже европейских границ приведёт к самым ужасающим последствиям. До меня доходят самые невероятные слухи: о низвержении династии Гогенцоллернов, о разделе Прусского государства на отдельные области, поглощении Восточной Пруссии, о передаче Польше немецких земель. Всё это крайне тревожит и заставляет задуматься о судьбах людей, проживающих на этих землях в столь смутное время. Ужели вы, кого я запомнил исполненным добродетели, станете причиною несчастья столь многих безвинных людей?» И далее — две страницы стенаний и нравоучений. Узнаю старину Сезара…
Взявшись было ему ответить, я, было, начал диктовать секретарю обычный вежливый ответ, состоящий, как обычно бывает, из воды и обтекаемых, как горная форель, фраз, но затем вдруг задумался. Швейцария, нейтральное государство в центре Европы, и мой старый знакомый во главе её правительства… А ведь это своего рода знак, перст судьбы! Швейцария, нейтральная страна, в моем родном мире служила удобной площадкой для международной политики — отчего же в этой реальности должно быть иначе?
От возбуждения я вскочил с кушетки, и, нервно комкая письмо Лагарпа, начал бегать из залы в залу, вызывая недоумённые взгляды Николая Карловича и Карла Фёдоровича, незнакомых еще с такой моей манерой размышлять. Вот что мы устроим! Общегерманский конгресс! Международная конференция в Женеве, где я, собрав представителей немецких земель, определю политическое устройство центральной Европы, а заодно познакомлю (пока только лишь поверхностно, в виде некоего «Окна Овертона») с нашей с Кантом химерою — всемирным государством.
Для этого надо было, во-первых, организовать конгресс, что решил бы судьбу немецкого народа. Европа видела уже уйму такого рода собраний, скажем, проходивший недавно закончившийся Раштаттский конгресс. Но в них всегда участвовали «законные» правители — курфюрсты, князья, представители императоров и королей. Понятно, что с ними я не смогу ничего добиться. Нет, я собирался обратиться напрямую к народу, к городам и общинам по всей Северной Германии. Понятно, «народ» этот весьма условный — в основном богатые помещики и негоцианты, но это всё равно лучше, чем эти мелкие, раздувшиеся от самодовольства князьки.