Водитель соглашается ещё за пятёрочку в дополнение к уже полученной, подвезти нас с Семёном на Патрики. Мы расплачиваемся и выходим в предутреннюю темноту. Поднимается ветер, вроде тёплый, но достаточно сильный и промозглый. Я ёжусь, поднимая воротник. После нервных и физических трудов меня начинает колотить.

— Зябко, да? — киваю я Семёну.

— Да, — угрюмо соглашается он.

Мы заходим в подъезд и, тихонько притворив дверь, крадёмся мимо спящего консьержа, или как он там называется. Поднимаемся пешком, чтобы не грохотать. Я нажимаю на кнопку звонка. За дверью ничего не слышно. Блин, хоть бы она не умотала в госпиталь, Айгюль эта.

Но нет, не умотала. Слышу приглушённые шаги. Подходит и замирает, смотрит в глазок. Узнав, сразу открывает дверь, и мы с Семёном вваливаемся внутрь.

Она не спала. На ней спортивный костюм, глаза красные, воспалённые. Айгюль отступает на пару шагов и молча кивает.

— Это Семён, — говорю я и поворачиваюсь к нему. — Ты что будешь, чай или кофе?

— Чай, — устало говорит он.

Айгюль снова кивает и показывает рукой в сторону кухни. Мы идём туда. Она включает чайник и достаёт из холодильника порезанный сыр и ветчину. Из хлебницы вынимает половину узбекской лепёшки. Кладёт это всё на тарелки перед Семёном и наливает в чашку чай. Ставит вазочку с мёдом и пиалу с сухофруктами.

— Угощайся, — говорит она и махнув мне головой, выходит из кухни.

Мы заходим в гостиную.

— Ну?

Она стоит передо мной и внимательно смотрит мне в глаза.

— Вот тебе и «ну», — зло говорю я. — Ты продолжаешь наркотой барыжить?

— Рассказывай, что случилось, — хмурится она.

— Ты звонила?

— Да, последний раз только что. Операция ещё идёт.

— Про Пашку не спросила?

— Нет, ты ничего не говорил. Рассказывай, что случилось.

— Ты дяде уже сказала про Рекс?

— Нет, — раздражённо отвечает она. — Что я ему скажу? Я сама не знаю, что там у вас произошло.

Я сажусь в кресло и рассказываю. Она слушает внимательно, молчит и не перебивает. Когда я заканчиваю, складывает руки на груди и начинает расхаживать взад и вперёд по комнате.

— Кутынгяски, джаляб… — наконец, тихо произносит она. — Где товар?

— У меня, — отвечаю я. — И мой и твой. Теперь твои водители очень много всего знают.

— Это гражданские. Они ничего не скажут, — говорит она. — Если их не схватят.

— Оптимистично, — хмыкаю я. — Ты Цвету продаёшь?

— Слушай, спроси у него сам, — сердито говорит она. — Я такую информацию не сообщаю.

— Ну и молодец, что не сообщаешь. А я обычно не расстреливаю тех, кто хочет тебя кинуть и не прячу у себя дурь вместе с бабками, предназначенными на оплату этой дури. Мне обычно похеру, когда наркобарыги крошат друг друга. Но это так, обычно. А сегодня у меня прям очень необычный день. Ночь, то есть…