Я мну, сминаю её, и она стонет от этих медвежьих ласк, плавится, растекается по вселенной, чувствует себя моей вещью, моей жизнью, моей любовью. Я не знаю в действительности, что именно она чувствует но она хрипит, стонет и льёт слёзы. И, в конце концов, улыбается. Победно, торжествующе, триумфально.

Потом мы едим блины с икрой и пьём шампанское.

— Аристократы или дегенераты? — спрашиваю я осушая бокал.

— Ты сам реши, — смеётся она. — Я с тобой и так, и эдак готова… называться…

И мы снова падаем на диван, в этот раз уже не как оголодавшие бродяги, но как люди хоть немного разбирающиеся в удовольствиях.

А потом мы лежим обнявшись и проваливаемся во тьму блаженства. Вернее, это я пытаюсь провалиться куда подальше, но разве кому-то удавалось уйти от ответственности?

— А кто такая эта Ирина? — не выдерживает и задаёт вопрос Наташка.

Задаёт спокойно, безо всяких яких. Это прогресс, я считаю. Плоды правильного воспитания.

— Это моя начальница. Она была первым секретарём горкома, а потом её позвали в ЦК. Но там она имела не слишком высокую должность, а потом ей предложили возглавить штаб патриотического движения на правах зав отделом или даже выше. И она позвала меня, поскольку идея создания этого движения принадлежит мне.

— Хм, а почему тогда начальница она, а ты подчинённый?

— Ну, заслуга не только моя, да и потом у неё административного опыта больше. Я не хочу быть намертво привязанным к кабинету, к аппаратной работе. Мне нужно иметь возможность мотаться по стране. У меня же много интересов.

— Помимо меня? — спрашивает она.

— Ты не входишь в сферу моих рабочих интересов.

— А куда вхожу?

— В сферу интересов сердечных, — хмыкаю я, — куда же ещё. Семейных.

— Понятно, — усмехается она и целует в грудь, рядом с соском.

— Значит, ты постоянно будешь теперь в разъездах?

— Наташ, ну, я и так постоянно разъездах, — мягко говорю я. — А теперь, буду совмещать приятное с полезным.

— А что же здесь приятного?

— То, что я смогу заниматься делом, которое считаю важным. Мне очень нужно создать это всесоюзное движение.

— А-а-а… Я думала приятное здесь то, что ты будешь разъезжать по стране с Новицкой.

— Наташ, — хмурюсь я, — а ничего…

Хочу спросить, мол ничего, что она чуть не в два раза меня старше, но осекаюсь. В некоторые моменты жизни мне это совершенно не мешало. И даже, возможно, помогало…

— Что «ничего»? — она приподнимается на локте и заглядывает мне в лицо.

— Ничего и есть ничего…

— Выходит, ты теперь уйдёшь с фабрики… — не столько спрашивает, сколько утверждает она.

— Ну, конечно. Надо в понедельник лететь домой, увольняться.