Это было уже слишком. Один из офицеров, тот самый краснолицый капитан, не выдержал.

— Марион! Да ты совсем охренел! — его голос визжал, срываясь на фальцет. — Ты что, своих ублюдков на наших бойцов натаскиваешь? Они для тебя что, тренировочные манекены? Да твой взвод — просто пушечное мясо, которое ты накачиваете своими сомнительными препаратами, пока наши парни рискуют получить травмы ради твоего ублюдочного эксперимента! Ты используешь нас! Пользуешься тем, что наши ребята хотят честно посоревноваться!

Он еще что-то хрипел, его палец трясся в воздухе, направленный мне в грудь. Его губы, обметанные пеной ярости, шевелились, готовые изрычь новую порцию лицемерного гнева. Но слова так и не успели сорваться.

Воздух перед ним дрогнул. Не было ни вспышки маны, ни привычного гула артефактов. Просто я оказался в сантиметре от его лица, будто всегда там и стоял.

Мое движение было настолько резким, что создало легкую ударную волну, взметнувшую пыль у наших ног. Татуировка «Прогулки», улучшенная до Хроники, вкупе с «Приларом» давали мне скорость, с которой могли справиться лишь Хроники, весь стиль которых был под нее заточен, да и то с огромным трудом.

Щелчок был коротким, сухим и очень громким в наступившей гробовой тишине. Моя ладонь, обшитая кожей перчатки, встретилась с его щекой с резким, отрывистым хлопком. Капитан не успел даже ахнуть.

Его голову резко дернуло в сторону, все тело оторвало от земли, и он, описав в воздухе неуклюжую дугу, рухнул на пыльную землю, откатившись на добрый метр.

Он замер, сидя в пыли, одной рукой беспомощно упираясь в грунт, другой — прижимая к распухающему лицу. В его глазах плескалась не столько боль, сколько абсолютное, животное непонимание произошедшего. Из носа тонкой струйкой побежала кровь.

Я не стал его добивать. Я просто склонился над ним, и мой голос прозвучал тихо, но с ледяной ясностью, слышной каждому на поле.

— Я, капитан, ничего не имею против нечестной игры. В мире, где мы живем, честность — роскошь для идиотов. — Я выпрямился, окидывая взглядом остолбеневшую толпу бойцов и офицеров, застывших в немом шоке. — Но я терпеть не могу лицемерия. Тупого, наглого, вонючего лицемерия. Ты сам начал эту грязную игру, а теперь плачешься, что правила тебе не нравятся.

Я повернулся спиной к сидящему в пыли капитану и обратился к своим бойцам. К своим двадцати пяти избитым, истекающим потом и кровью, но глядящим на меня с адским огнем в глазах.

— Запомните это! — мой голос гремел, отчасти из-за «Воя», отчасти из-за совершенно искренне испытываемой мной ярости. — Если в будущем вы столкнетесь с таким же наглым, тупым лицемерием, направленным лично на вас, вы имеете мое прямое разрешение поступать точно так же. Бить. По лицу. Со всей дури. И если эта пощечина будет действительно за дело, если вы будете правы, то я лично разберусь со всеми последствиями. С любыми. Понятно?