По их лицам пробежала волна. Они не закричали «ура». Они просто выпрямились. Кивнули. Сжали кулаки. Этого было достаточно.

— Отлично. Пятый раунд… — я бросил взгляд на поле, где двести сорок человек все еще стояли, парализованные только что увиденным. — Разбиться по парам!

Началось самое яростное побоище за весь день. Мои двадцать пять рванули вперед в поисках врага как опьяненные бешенством звери, получившие благословение своего вожака. Они искали не просто победы. Они искали самого сильного противника и сносили его этой новой, дикой энергией.

Амбасадором этой ярости был Лорик.

Парень, действительно не обладавший особым талантом, но всегда поражавший даже меня своим упорством, во всех смыслах этого слова, которого еще в третьем раунде готовы были списать, с ревом, больше похожим на вопль, влетел в стройного артефактора с двумя изогнутыми клинками — явно одного из лучших фехтовальщиков. Он не парировал изящные выпады. Он продирался сквозь них, принимая удары на предплечья, на плечи, на все, что было прикрыто, и вгрызался в дистанцию, молотя короткими, мощными ударами своего меча, который он теперь держал как дубину. Его противник, ошеломленный такой тактикой, отступал, и в его глазах читался уже не расчет, а паника. В итоге Лорик победил его не умением — он просто задавил его своей яростью, своим абсолютным нежеланием сдаваться.

Но не все смогли повторить его подвиг. Ярость — мощное оружие, но против чистого мастерства и трезвого расчета ее не всегда достаточно. Один из моих бойцов — Декор — могучий детина с топором, увлекшись атакой, прозевал подсечку и тяжело рухнул на спину, и его противник, холодный и собранный, мгновенно приставил клинок к его горлу. Другой, пытаясь повторить мой трюк со скоростью, переоценил свои силы и врезался в щит противника, сломав себе ключицу.

Когда пыль улеглась, на поле осталось сто двадцать победителей. Среди них стояло, тяжело дыша, шестнадцать моих бойцов. Девять выбыло. Но они уходили с поля не сгорбившись, а с высоко поднятыми головами, бросая вызовы своим победителям взглядами.

Оставшиеся стояли, как изваяния, высеченные из усталости и ярости. Их броня была исцарапана, униформа пропитана грязью и алыми пятнами, дыхание вырывалось хриплыми, свистящими рывками. Они были на пределе. Но в их глазах, устремленных на меня, горел тот самый огонь, который нельзя было залить ничем.

Я обошел их, молча, не рискуя словами рассеять их настрой. Мой взгляд скользил по каждому лицу, отмечая сломанные носы, распухшие губы, пустые взгляды, скрывающие за собой стальную решимость.