Дом, который управляющий Бала снял для меня и моих рабов, оказался укрепленной бетонной коробкой на окраине Зейсавии, в глухом промышленном квартале. Без окон, с одной массивной дверью и мощными замками. Идеальное место для тех дел, которые не должны быть увидены посторонними.

Внутри не было мебели, только трое рабов уже ждали меня, прикованные к железным кольцам в стене. Двое мужчин — один потрепанный, с сединой в щетине и пустыми глазами, другой чуть более молодой, но с тем же отрешенным взглядом побитой собаки.

Их ауры, тусклые из-за блокирующих наручников, говорили о стадиях Развязки Истории и Завязки Сказания. И девушка. Лет девятнадцати, с острым, как клинок, лицом и глазами, полными немой, дикой ненависти. В ней не было и намека на ману — как и договаривались.

Рядом с ними стоял слуга в ливрее Бала, с каменным лицом.

— Капитан Марион, — кивнул он мне. — Ваш товар. — Он ткнул пальцем в сторону мужчин. — Эти двое были осуждены и приговорены к радсту за ростовщичество и рэкет. Обобрали до нитки пару десятков лавочников. Никто не купил. Возраст не тот, для боя не годятся, для физического труда слабоваты. — Затем он перевел взгляд на девушку, и его лицо скривилось в гримасе. — А эту заковали за убийство. Зарезала богатого соседа, который, по ее словам, пытался ее изнасиловать. Ее купили, но вернули. Новый хозяин попытался… воспользоваться покупкой. Она ему… эм… чуть не откусила одно место. Пришлось возвращать и извиняться, повторно продавать ее мы уже не решились.

— Понятно, — кивнул я. — Можете идти.

Слуга удалился, за ним с грохотом захлопнулась тяжелая дверь, оставив меня наедине с моими новыми подопытными.

Я прошелся перед ними, изучая их. Мужчины избегали моего взгляда, стараясь казаться еще более незаметными. Девушка же смотрела прямо на меня, ее губы были плотно сжаты, а в глазах горел вызов.

— Итак, — начал я, останавливаясь перед мужчинами. — Ростовщичество и рэкет. Интересно. Расскажите подробнее. Как это работало? Сколько людей вы обобрали?

Они молчали, уставившись в пол. Я вздохнул. Не время для долгих уговоров.

«Сотня порезов» сработала мгновенно. Тонкие, кровавые линии проступили на коже того, что был постарше. Он застонал, затрясся, но молчал. Я усилил давление.

— Ладно! Ладно! — закричал он наконец, срывающимся от боли голосом. — Мы… мы давали деньги под бешеные проценты! А потом… если не могли отдать… забирали лавки! Дома! Все! Некоторых… некоторых мы просто запугивали, и они отдавали последнее!

— Сколько? — повторил я свой вопрос, не ослабляя хватки.