Кусков посмотрел на меня с легким удивлением.

— Вы предусмотрительны, граф!

— Да бросьте. Сюда чего ни вези, всё нужно будет. Кстати, с провиантом у вас что?

— Плохо.

Блин. Лучше бы он начал юлить. Когда русский хозяйственник говорит «плохо», значит, реально уже полная задница!

— Насколько?

— Кадьякцы запасов почти не сделали. Они и так-то люди легкомысленные, а тут их еще и вечно гоняли на промысел: Компания требует бобров, а не полные кладовые. У промышленных тоже негусто. Трофейная рыба поможет, но ненадолго.

— Черт, так на что же вы рассчитывали?

— Нам провиант обычно привозят из Охотска или Петропавловска. Только вот в этот раз не получилось. — Это отчего же?

Кусков скривился.

— Море здесь сложное, злое, а суда компанейские построены плохо. Капитанов мало, штурманов еще меньше. В этом году четыре судна потеряли. То провиант не приходит, то шкуры вывезти некому! — Вот как? И сколько шкур лежит? — Ну, здесь-то немного. Колоши мешали добыче, вот и не запаслись. А на Алеутских островах, на Уналашке — до девятисот тысяч котиковых шкур! Лежат себе, портятся. В Кантон бы их, да не на чем.

Тут я аж рассмеялся. Коротко и нехорошо. И вот в эту контору я вложил свои деньги?

— Прекрасно, просто прекрасно! То есть люди голодают, товар гниет, денег нет, корабли тонут. Зато начальство наверняка пишет красивые бумаги.

— Бумаги у нас исправные, — сухо сказал Кусков. — И выплаты на пай Александр Андреевич отменные держит, за что его в Петербурге и любят. С провиантом вот хуже… Ржаной муки — три пуда. Хлеба годами не видим. Только жиром с юколой и питаемся, прям как алеуты тут стали!

— Надо всё взять под учет. Кстати, о моих гвоздях: раз вы тут за Баранова по хозяйственной части, значит, и о цене надо с вами разговаривать. Почем возьмете?

Иван Александрович побагровел.

— У нас тут хороший гвоздь по двадцати рублей пуд идет, или по три шкуры.

Цена меня порадовала. Это в пять раз дороже, чем я платил в Англии. А если брать шкурками калана по местной невысокой цене и затем продать его в Кяхте или Кантоне — можно было озолотиться. — Ну, значит, сговоримся.

Увидав на палубе Ефимку, я подозвал его к себе.

— Найдешь Архипыча. Скажешь: мои ящики с гвоздями, инструментом и железом — под охрану. Без моего слова никому ни гвоздя. Даже если придет сам апостол Петр с плотницкой артелью.

— А ежели сам Баранов? — спросил Ефимка. — Баранову можно. Но пусть распишется в получении.

Ефимка моргнул, понял, что я почти не шучу, и убежал. К рассвету «Нева» снялась с якоря и перешла на новое место, в бухту, где мы с Кусковым должны были строить Ново-Архангельск.