Пушка. Прямо посреди каюты стояла, мать её, пушка! На деревянном лафете с маленькими колёсиками, намертво принайтованная толстыми тросами к палубе. Тупорылая, короткая, похожая на спящего английского бульдога, который в любую секунду готов проснуться и откусить тебе ногу. От неё густо несло пушечным салом и пороховой гарью — запах, от которого хотелось одновременно чихнуть и составить завещание.

БААХХ! Снова грохнуло. Да что вы никак не уйметесь-то?

Сел в гамаке, едва не свернув себе шею, и огляделся. Слово «каюта» на этом судне следовало произносить исключительно в извиняющихся кавычках. Клетушка два на три шага, отгороженная от соседей тонкими дощатыми переборками. Причём доски даже не доходили до потолка — над ними зияла сквозная темнота орудийной палубы. Вместо двери — подвешенный к потолку кусок парусины. Звукоизоляция отсутствовала как класс: справа — богатырский храп, слева — пьяное бормотание, впереди — перебранка по-немецки, сзади кто-то остервенело скрёб ложкой по пустой миске. На соседнем сундуке валялись свёрнутые карты, секстант в потёртом футляре и треуголка. Имущество Левенштерна. Мой сосед, собутыльник и личный генератор ночного землетрясения сейчас нёс вахту.

Плавучая коммуналка. Только вместо глухой бабки Зинаиды, ворующей лампочки — двенадцатифунтовое орудие.

Кусок парусины, изображающий дверь, вдруг задрался, и в узкую щель протиснулся Архипыч.

Я думал, мне хреново. Как я ошибался… У верного слуги всё было много хуже.

Лицо старика приобрело изысканный зелёно-серый оттенок, идеальный для маскировки в болоте. Глаза — красные, как у вампира на диете. В трясущихся руках он сжимал медный кувшин, вода из которого ритмично выплёскивалась на пол в такт его крупной дрожи.

— В трюме. С матросами… — произнёс он тоном человека, который сходил на экскурсию в ад, и ему там категорически не понравилось. — Там, батюшка… Темно. Воняет так, что глаза режет. Крысы бегают — во! С добрую кошку размером! Нахальные, твари, пешком по ногам ходят. Сорок мужиков храпят, как медведи. И качает… Ох, Матерь Божья, как качает!

— Понял. Можешь не продолжать, — я поднял руку. Лицо Архипыча было красноречивее слов. Такое выражение я видел у коммерсантов в девяностых после одновременного визита РУБОПа, налоговой и бандитов.

Плеснул воду из кувшина себе в лицо. Жидкость оказалась с отчётливым привкусом дубовой бочки, в которой до воды явно хранили тухлую солонину. Или хуже. Вспомнил тропический душ в пномпеньском отеле — три режима напора, подогрев, гель с ароматом лемонграсса. Тихо застонал. Через месяц я буду вспоминать этот лемонграсс как первую любовь.