— Держу! — рявкнул я ему в ухо, отплевываясь от соленой пены.
Краем глаза оценил обстановку. Хреновая была обстановка. «Надежда» ушла вперед на добрых пару кабельтов. Сейчас корабль тяжело дрейфовал, полотна парусов с хлопаньем спускали на реи. На шкафуте копошились крошечные фигурки — матросы отчаянно возились с талями, пытаясь спустить тяжелый баркас. Это надолго. А ледяная вода уже начала впиваться в мышцы тысячами иголок.
Мальчишка снова забился в моих руках, пытаясь вывернуться. Надо было срочно гасить истерику, иначе мы тут оба ко дна пойдем.
— Эй! — я изо всех сил встряхнул его за тупей.
— Как звать⁈
— Е-е-ефимка… — выстучал он зубами, пуская пузыри.
— Слушай сюда, Ефимка. Дыши ровно. Руками не сучи, ногами не бей. Дернешься еще раз — сам тебя сам на дно пущу, понял меня⁈
— П-понял, б-барин… — проскулил он.
— Какой я тебе барин здесь, в луже? Мы сейчас с тобой два поплавка. Ты откуда родом, поплавок?
— С-под Р… Рязани…
— Вооот! Вспоминай рязанские пироги, Ефим! Жратву хорошую вспоминай! Держись за воду, мать твою! Сейчас нас вытащат, и я тебе лично стакан водки налью, слышишь⁈ Водку-то любишь?
— Н… нет!
— Вот дурак ты, Ефимка! Ну, тогда спирта. Чистейшего, неразбавленного. А как в Копенгаген придем — самую грудастую девку портовую тебе подгоню, понял меня⁈
Тут парень, отплевывая ледяную воду, извернулся и вновь попытался меня обхватить. Пришлось врезать снова — на этот раз локтем в подбородок. Тот лязгнул зубами, и я снова ухватил его за тупей.
— Фима, нет! Ты попутал! Я не баба, меня лапать не надо!
— Простить… Ваше благо… тфу…
— Воот. Думай о сиськах, Ефим! Думай о спирте! Не сметь отключаться!
Моя психотерапия (и, конечно, пиз… удары), наконец, сработала. Пацан продолжал мелко трястись от пробирающего до костей холода, губы посинели, но паниковать и вырываться перестал. Мы качались на высоких серых волнах Балтики, поддерживаемые моей руганью и… надеждой на прибытие лодки. С другой Надежды.
Спустя вечность на гребень соседней волны наконец-то взлетел острый нос баркаса.
— Гребите, черти! Навались! — донесся до нас надрывный крик офицера. Это оказался Головачев, стоявший, несмотря на волну, в полный рост на носу шлюпки.
Кажется, выжили. Спасение близко. Крузенштерн не решился потерять графа. Понятное дело — потом писанины не оберешься!
Крепкие, мозолистые руки ухватили меня за воротник мокрого сюртука и втащили в баркас следом за полумертвым Ефимкой.
Перевалившись через борт, я рухнул на дощатое дно лодки, тяжело дыша и выплевывая горькую балтийскую воду. Суконный сюртук, напитавшись влагой, казался тяжеленным. Зубы выбивали барабанную дробь. Сапоги — тю-тю. Матросы на веслах смотрели на меня с каким-то благоговейным ужасом. В их картине мира барин, сигающий в ледяной шторм ради простого мужика, был сродни второму пришествию.