— Жив, Сергунов? — загалдели гребцы, когда Ефимка тоже оказался на борту. — Это как же тебя угораздило?

— Сам… не знаю… Сомлел, видно! — оправдывался марсовый, такой же мокрый и заледенелый как и я.

— Навались, братцы! — гаркнул лейтенант Головачев. — Левый греби, правый табань! К борту!

Пока мы плыли к «Надежде», я окончательно заледенел. Август месяц, мать его! Вот есть же дураки, кто ездит отдыхать на Балтику! Ее и пить-то не стоит, не то что купаться.

Вот, наконец, и борт. Подъем по штормтрапу — болтающейся веревочной лестнице — оказался тем еще квестом. Меня швыряло вместе с лодкой, борт «Надежды» то взмывал вверх, то обрушивался вниз, но на адреналине я всё-таки вскарабкался наверх и перевалился через фальшборт на твердую палубу.

Вокруг меня тут же образовалась внушительная лужа. Офицеры — Ромберг, Беллинсгаузен, Левенштерн — смотрели молча, но в их взглядах читалось такое густое, неразбавленное уважение, которое ни в каком веке за деньги не купишь.

Только Ратманов смотрел иначе. Он стоял чуть в стороне, скрестив на груди тяжёлые ручки, и в его рыжих глазах не было ни капли восхищения.

— Был бы я капитаном, — негромко произнёс он, — вы бы оба остались за кормой. Корабль не ложится в дрейф ради одной матроса. И тем более — ради штатского дурака, который за ним сиганул. Благодарите Ивана Фёдоровича за его доброту, — Ратманов повернулся в сторону шканцев, где уже появился Крузенштерн. — Другой капитан не стал бы останавливаться.

И отошёл.

— Вот именно. Лейтенант прав! — внезапно поддержал его князь Ухтомцев. — Нечего эту челядь жалеть.

— Помер Ефим — да и хрен с ним! — весело хохотнул изящный Ливен, поправляя поднятый воротник непромокаемого плаща. — Одним ртом меньше на казенном довольствии. Право слово, хоть пресной воды меньше бы потратили.

Толпу раздвинул Крузенштерн. Бледное лицо капитана не выражало никакой симпатии ни ко мне, ни к моему поступку, челюсти сжаты, желваки ходили ходуном.

— Граф, вы в своем уме⁈ — его голос звенел от напряжения, пробиваясь сквозь шум ветра. — Какого дьявола вы прыгнули⁈ Ведь вы могли погибнуть. Вы — член посольской свиты, а не спасательный буй!

Не зная, что делать с таким неожиданным обвинением, я «включил дурака».

— Он с грот-мачты рухнул, господин капитан. С такой высоты об воду приложился — оглушило наверняка. Сам бы он не выплыл, пошел бы ко дну топором. А я плаваю хорошо. Чего казенному добру пропадать?

Крузенштерн осекся.

— Однако, граф, — уже мягче произнес он, — прошу вас не своевольничать. Вы — пассажир. Вам не положено. Все, что надо, сделают офицеры и команда корабля!