— Ты что себе позволяешь, солдат! — неожиданно рявкнул на него Артамонов. — Стоите здесь, курите на посту, воинское приветствие офицерам не отдали, не представились!

— Смирно! — я поддержал игру товарища.

Солдаты неторопливо, нехотя выпрямились.

— Прошу прощения, господин лейтенант! — сверля Витю злобным взглядом, произнес немец. — Унтер–офицер Новински! Сорок пятая пехотная дивизия.

— Вы, Новински, с какой целью интересуетесь нашим маршрутом? — продолжал давить Артамонов.

— В городе до сих пор скрываются недобитые русские… — начал было говорить унтер, но Витя тут же его перебил.

— Мы что, похожи на недобитых русских?!! — заорал он, брызгая слюной, и мне даже показалось, что от его «праведного офицерского гнева» начал плавится снег в радиусе пяти метров. — Я сообщу вашему командиру о преступном самоуправстве его солдат!

И, повернувшись ко мне, громко добавил:

— Нет, ну каковы наглецы! Пойдемте, Ридель, мы уже опаздываем!

От лица унтера можно было прикуривать — и без того красное, оно налилось багрянцем. Его подчиненные буравили нас глазами, но предпочли не вмешиваться.

— Подождите, Манфред! — я мягко придержал разбушевавшегося товарища за рукав шинели. — Солдаты просто выполняют свой долг!

— Да, нам велели… — снова попытался что–то вякнуть Новински, но в этот раз его перебил я.

— Молчать! — от моего вопля солдаты даже отшатнулись. — Отвечать будешь, когда к тебе обратятся!

Унтер бессильно опустил плечи, принимая наше доминирование. Все–таки есть у немцев и положительные черты — например, почтение к субординации. Попробовал бы какой молодой лейтеха в Красной Армии так застроить боевого сержанта–сверхсрочника — был бы послан далеко и надолго.

— Новински! — я снизил уровень громкости своего голоса до «нормы». — Что вы здесь делаете?

— После взрыва в расположении двести двадцать седьмой дивизии мой ротный приказал блокировать перекресток возле бывшего русского штаба, — медленно, растягивая слова, ответил унтер. — И не допускать перемещение противника.

— То есть — о том, чтобы останавливать идущих по важным делам немецких офицерах, и речи не шло? — с иезуитской дотошностью продолжил выспрашивать я.

Новински, поняв, что фактически обосрался, кивнул — выражение злобы на его лице поменялось на виноватое.

— А, кстати, вы знаете, что случилось в штабе двести двадцать седьмой? — спросил я, сделав вид, что сменил гнев на милость. — Мы из двадцать девятой моторизованной, наш батальон на другом конце города стоит, но взрыв был слышен и у нас.

— Точно никто не знает, господин лейтенант! — пожал плечами Новински и тут же добавил, понизив голос до «интимного» шепота: — Но говорят, что русские диверсанты взорвали здание, в котором размещались тыловые службы. Трехэтажный дом просто сложился, словно карточный. Количество потерь пока неизвестно, завалы только начали разгребать.