— Нет, это… — я задумался, подбирая слово, — это хлеб.

— А на чем его жарят? — тут же поинтересовался профессор.

— На бараньем жире. Кстати, это лучший вид хлеба, — ответил ему Обручев.

Вошел второй китаец, поставив на стол блюдо с жареным мясом. Ложек или вилок на столе не наблюдалось.

— Какой отсталый дикость — брать еда рука, — возмутился немец и достал из кармана столовый прибор — нож, вилку и ложку, завернутые в чистую белую салфетку. — Это есть свинья?

— Нет, это есть баран, — передразнил его Обручев.

— Опьять баран⁈ — возмутился немец. — Я хочу есть свинья! Большой, сочный шницель! Я хочу колбаска из свинья! Я надоел баран! Везде баран!

Владимир Афонасьевич закатил глаза и молча взял с блюда кусок мяса. Я тоже отдал должное обеду. Руки помыли в миске, которую все так же, с поклоном, принес китаец.

— А где ваши люди? — спросил Обручева.

— Да кто где. Одних отправил провизией закупиться, другие вон для этого переводчика ищут, — он кивнул в сторону Шнайдера.

— О, т-та! Мой слуга знайт амбань, другой слуга знайт пекин диалект. Друг дрга плёхо понимайт, дого к-каварить, ничего не понимайт, — сказал профессор с набитым ртом.

Баран — не баран, а покушать немец любил.

— Ладно, Федор, у меня дела, — Обручев встал. — Надо дойти до консульства, обещался к консулу заглянуть. Наш консул — Николай Иванович Боков — обещал всячески содействовать в экспедиции.

Он посмотрел на меня и, вдруг спохватившись, подошел к одной из ниш и отодвинул занавеску. Я увидел там несколько саквояжей. Открыв один из них, Обручев долго там рылся и, наконец, повернулся к нам. В руках он держал сверток, обернутый в серую бумагу.

— Держи, это тебе Засс передал, — он отдал мне «подарок» Фердинанда Егоровича.

Я обратил внимание, как сразу подобрался немец.

— Я есть выдт-тить по делам, — пробормотал он и, едва не опрокинув стол, прытко вскочил на ноги.

Обручев вышел вслед за немцем, а я, оставшись один, развернул бумаги.

Почерк у Засса был четким, понятным и перевод старинного документа, который, кстати, лежал тут же, читался легко. Но вот то, что я прочел, просто повергло в шок. Перед глазами встала картина: пентаграмма на каменном полу в старой выработке, распятый казак и двое в масонских балахонах. Зря они тогда сына Черных схватили, никаких «ворот» открыть у Миллера и Рихтгофена бы не получилось. Не в этом месте и не та жертва.

«Ключик, ключик, где замочек?», — не к добру вспомнился Джалама. Замочек там, где мыс дедом и Митрохой стояли у входа в «храм», а вот ключик… Ключиком, согласно переводу Фердинанда Егоровича, была кровь — и не абы чья, а «дочери своего отца». Поняв, о чем эти слова, я похолодел. Смял лист с переводом и бросил в жаровню. Туда же полетел старинный манускрипт.