— Зови экономку, пусть готовит комнату для моей жены, — я провел Настю к небольшому диванчику, усадил, сам присел рядом.
— Ты как? — спросил ее.
— Слава Богу, ты жив, — прошептала Настя, проигнорировав мой вопрос. — Мне когда письмо принесли, якобы от тебя, что лежишь при смерти, с пулевым ранением, что меня хочешь видеть, так я обо всем и забыла. Села в пролетку, как глупая курица.
— Настя, никогда, слышишь, никогда больше так не делай, — я посмотрел в ее серые глаза, усталые, полные горя. — Я никогда никого не пришлю к тебе с запиской. А если вдруг пришлю, то напишу секретное слово, чтобы ты точно знала, что это от меня.
— Какое слово, Федя? — сонно прошептала Настя.
Я задумался. Действительно, какое слово, которого никто не знает, и никто никогда не догадается. Вдруг вспомнился давний сон, потом та девчонка на Потеряевском руднике, которая пропала у черной березы.
— Мрия, — прошептал ей прямо в ухо. — Мрия — это значит мечта. Запомнишь?
— Конечно, — кивнула Настя и повторила:
— Мрия… Красиво звучит. Как будто чье-то имя.
— Господин, что случилось? — послышался голос экономки. — Господи Боже! В такое время, в таком виде!.. Следуйте за мной, в гостевую.
Очень скоро Настя спала. Она уснула, только прикоснувшись щекой к подушке.
Я укрыл ее одеялом, какое-то время смотрел на нее, потом выключил лампу и уже хотел прилечь сам, как в дверь осторожно постучали.
Открыл. За дверью стоял лакей.
— Владимир Дмитриевич изволили встать и просят вас пройти в кабинет, — сообщил он.
Глава 13
— Тише! — прошипел я. — Настю разбудишь.
— Прошу прощения, господин Рукавишников, — прошептал лакей.
Он отступил в темноту коридора, пропуская меня. Но потом пошел впереди, освещая путь толстой свечой. Света от нее было немного, но строгие лица на портретах, висящих на стенах, он иногда выхватывал. Казалось, родственники этого семейства смотрят на меня с осуждением: близкие родственники, дальние, свойственники, имен которых уже не помнят — все они. Будто спрашивают: «Кто ты такой, Федор Рукавишников»? Я много раз проходил по этому коридору, но только сейчас, в свете свечи, заметил, что женщина в черном чепце сжимает губы так, будто проглотила горькую пилюлю, а мужчина в цилиндре держит в руках книгу, заложенную пальцем уже навечно. В дрожащем свете свечи лица на мгновенье оживали, и мне казалось, что веки моргают, а губы кривятся.
Лакей ступал неслышно, старался ставить ногу на носок, чтобы не бухнуть пяткой или не заскрипеть половицей. Кажется, он был суеверен и боялся этих портретов. По крайней мере, проходя мимо изображения дамы в чепце, он быстро наложил знамение и прошептал: «Чур меня, Господи!»…