Придворная жизнь, которую он раньше воспринимал как пытку, превратилась для него в полигон особого назначения. Следуя моему совету, он начал «очаровывать».

Мне доносили (спасибо вездесущей Аграфене Петровне), что на вечерах у Императрицы Николай больше не отсиживается в углу. Он подходил к старым генералам, расспрашивал их о турецких походах, слушал их бесконечные байки с вежливым вниманием. Он делал комплименты дамам, причем делал это с той же серьезностью, с какой прицеливался из штуцера.

Ламздорф бесился. Его легенда о «диком волчонке» рассыпалась в прах. Двор видел перед собой галантного, хоть и немного серьезного юношу, который умеет держать вилку и поддержать беседу.

Однако в этой бочке меда была и ложка дегтя, которую я заметил случайно.

Это случилось в мастерской. Николай возился с тисками и один из лакеев, приставленный к нам «подай-принеси», замешкался с передачей нужного резца.

— Ты что, оглох⁈ — рявкнул Николай, резко оборачиваясь. — Я сказал — широкий! Живее, болван!

В его голосе прозвенели такие нотки, что у меня мороз по коже прошел. Это был не голос Николая. Это был голос Ламздорфа. Та же интонация, то же презрительное растягивание гласных, та же готовность ударить словом, как хлыстом.

Лакей съежился, побледнел и уронил инструмент.

Николай набрал воздуха для нового окрика.

— Ваше Высочество.

Я сказал это тихо, но тон был таким, что Николай осекся, не договорив.

Я подошел к нему, взял резец с пола. Кивнул лакею, чтобы тот вышел. Мы остались одни.

Николай стоял, тяжело дыша, все еще в плену чужой злости.

— Хороший командир не кричит на рядового, — сказал я спокойно, глядя на него. — Крик — это признак слабости. Это значит, что вы потеряли контроль над собой.

— Он тупой! — вспыхнул Николай. — Я три раза сказал!

— Если солдат не понимает приказа, виноват командир. Значит, плохо объяснил. Или не научил. Ламздорф орет, потому что боится, что его не послушают. Вы тоже боитесь?

Удар достиг цели. Николай дернулся, краска стыда залила шею. Сравнение с Ламздорфом было для него хуже пощечины.

— Я не боюсь, — буркнул он, опуская глаза.

— Тогда не копируйте его. Никогда. Унизить человека легко. Заставить его уважать вас, а не ваши погоны — трудно. Будьте выше этого.

Он промолчал, но я видел, что урок усвоен. В следующий раз, когда лакей ошибся, Николай лишь сжал зубы и процедил ледяным тоном: «Будьте любезны, внимательнее». Это было холодно, но это было достойно.

Дни летели, похожие один на другой, но над всем этим идиллическим пейзажем Павловска нависала одна огромная, грозовая туча.