Я напишу Александру. Но не письмо с вопросом «ну как там?». Я пришлю ему готовое решение промышленной проблемы.

«Ваше Величество, — мысленно формулировал я строки. — Новый штуцер требует новой пули. Точной. И я знаю, как дать вам миллион таких пуль, не нанимая миллион мастеров».

Это будет прямой заход. Без посредничества Николая. Рискованно? Да. Но в этой партии нужно повышать ставки, иначе нас просто смахнут с доски как пыль.

Я достал чистый лист бумаги. Свеча моргнула, отбрасывая длинную тень от моей руки.

Игра продолжается.

* * *

Я возился в мастерской с новой партией гальванических элементов. Дело шло туго. Раствор медного купороса в жару вёл себя непредсказуемо, испаряясь быстрее, чем я успевал доливать воду, а сила тока скакала, как пульс у чахоточного. Я менял цинковые пластины, чертыхался сквозь зубы и вытирал пот, который заливал глаза, делая чертежи расплывчатыми пятнами.

— Кузьма, дай ветошь, — буркнул я, не оборачиваясь. — И воды плесни на голову, иначе закиплю раньше электролита.

Кузьма загремел ведром, но выполнить просьбу не успел.

Грохот удара ногой по двери заставил нас всех подпрыгнуть. Створка с жалобным скрипом врезалась в стену, подняв облако пыли.

На пороге стоял Николай.

Вид у Великого Князя был такой, словно он только что сбежал с поля Ватерлоо, причём бежал пешком и в гору. Мундир расстегнут до середины груди, шейный платок сбился набок, лицо пунцовое, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он хватал воздух ртом, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

Кузьма выронил ведро. Оно с глухим стуком упала на пол, разлив воду по полу, но мастер даже не ойкнул. Потап вздрогнул и уронил ветошь в бак с водой. Первая мысль у всех была одна и та же: война. Или пожар. Или Император умер.

— Ваше… Высочество… — просипел Потап.

Николай выпрямился, пытаясь что-то сказать, но из горла вылетал только свистящий хрип. Он махнул рукой, тыча пальцем куда-то в сторону дворца, и сделал шаг вперёд, шатаясь.

— Максим… — выдавил он наконец. — Брат… Там… Письмо…

Я в два прыжка оказался рядом, схватил его за плечи, чувствуя, как мелко дрожит его тело под сукном мундира.

— Дыши, — скомандовал я жестко. — Медленно. Вдох, выдох. Что случилось? Кто там?

— Александр… — Николай судорожно глотнул воздух и сунул руку за пазуху. — Штуцеры… Ответ…

Он вытащил смятый, влажный от пота лист плотной бумаги с золотым обрезом. Его руки тряслись так, что бумага шуршала, как сухой лист на ветру.

Я взял письмо. Пальцы сами собой сжались на бумаге. Это была личная записка. Почерк Александра I я узнал бы из тысячи — летящий, с характерными завитками, почерк человека, привыкшего, что его мысли становятся законом, едва коснувшись бумаги.