Я осторожно, по-братски, приобнял его.

— Получилось, Ваше Высочество, — сказал я хрипло, стараясь вернуть голос в норму. — Получилось. Это первый выпуск. Самый важный.

Он отстранился, быстро вытирая глаза рукавом. Улыбнулся — криво, но счастливо.

— Первый выпуск?

— Так точно. Теперь главное — не расслабляться. Впереди еще много ошибок и бессонных ночей. Производство — это вам не один ствол вылизать. Там другие драконы живут.

Дворцовые сплетни в Павловске работали быстрее любого телеграфа. Новость о том, что Великий Князь «изобрел ружье» и получил похвалу от Государя, облетела резиденцию со скоростью лесного пожара.

Уже через час к нам ввалился Фёдор Карлович. В руках он сжимал запыленную бутылку рейнского, которую, по его словам, он «берег для коронации или конца света, смотря что наступит раньше».

— Майн либер! — вопил он с порога, сияя лысиной как начищенным тазом. — Я знал! Я всегда говорил! Гений! Чистый гений!

На его лице читалось такое облегчение, что мне даже стало его жаль. Старый лис поставил на нас свою карьеру, рискуя попасть под каток гнева Ламздорфа, и его ставка сыграла с коэффициентом сто к одному.

— Наливайте, Фёдор Карлович, — усмехнулся я, вытирая руки. — Сегодня можно. Только стаканы у нас не хрустальные, уж простите.

Изменился даже воздух вокруг нас. Лакеи, которые раньше смотрели на меня сквозь пальцы, теперь кланялись так низко, что рисковали разбить лбы о паркет. Конюхи расступались. Повар за ужином прислал мне лично тарелку с пирожками, накрытую салфеткой — знак высочайшего, кухонного расположения.

Я больше не был загадочным проходимцем. Я стал «человеком, который делает вещи». А в России таких людей уважают, даже если не понимают.

На следующий день состоялся акт высокой дипломатии. Ламздорф вызвал Николая.

Я не присутствовал, но Николай пересказал мне всё в лицах.

— Он стоял у окна, как памятник самому себе, — рассказывал Николай, с хрустом надкусывая зеленое яблоко. — Повернулся и говорит таким голосом, будто уксуса выпил: «Поздравляю вас, Николай Павлович. Его Величество, видимо, в хорошем расположении духа, раз оценил ваши… слесарные увлечения столь высоко».

— А вы?

— А я поклонился и ответил: «Благодарю вас, генерал. Ваша строгость и требовательность научили меня упорству, без которого этот успех был бы невозможен. Считаю это и вашей заслугой».

Я поперхнулся чаем.

— Вы так и сказали? «Вашей заслугой»?

— Слово в слово. Ты бы видел его лицо, Макс! Он позеленел. Он ждал, что я буду злорадствовать, а я его поблагодарил. Он теперь не знает, что делать — то ли ругать меня, то ли орден требовать за педагогический талант.