Он подписал. Размашисто и демонстративно зло, чуть не порвав бумагу пером.

Ночь перед визитом выдалась душной. Спать не мог никто. Николай метался в своих покоях, повторяя даты правления французских королей. А я сидел в мастерской, при свете огарка свечи.

Передо мной лежал чертёж. Я проверял каждую линию, каждую букву. Ошибки быть не могло. Завтра этот лист ляжет на стол перед человеком, который одним росчерком пера может отправить нас на вершину или в небытие.

Второй шанс произвести первое впечатление не представится. Штуцер открыл дверь. Гальваника должна закрепить успех.

Свеча догорала, оплывая воском на стол. За окном начинал сереть рассвет того дня, который, возможно, определит судьбу всей нашей затеи. Я погасил огонёк пальцами, не чувствуя ожога.

* * *

Утро двадцать пятого июня выдалось таким, какое обычно рисуют на лубочных картинках для учебников природоведения: лазурь небес, ни единого облачка и легкий южный ветерок, лениво шевелящий листвой павловских лип. Природа, словно получив высочайший циркуляр из канцелярии небесной, решила обеспечить Романовым идеальные декорации.

Двор гудел с самого рассвета. Лакеи в парадных ливреях носились по дорожкам как наскипидаренные, садовники щипчиками удаляли с газонов несуществующие сорняки, а кухонный флигель источал ароматы, способные свести с ума даже сытого монаха.

Около полудня на главной аллее показалась кавалькада.

Я наблюдал за прибытием из своего наблюдательного пункта — чердачного окна мастерской, прикрывшись пыльной занавеской. Знать, кто именно приехал и в каком составе, было очень желательно для корректировки стратегии.

Александр ехал верхом, держась в седле с той непринужденной грацией, которая отличает прирожденных всадников. Рядом, чуть отстав, двигалась скромная свита. Всего четыре человека.

Первым я узнал Аракчеева. Граф сидел на коне прямо, словно проглотил аршин, и даже издалека казался высеченным из серого гранита. Следом ехали два адъютанта, молодые, подтянутые, с лицами, выражающими готовность умереть или подать платок по первому требованию.

А вот четвертый всадник заставил меня тихо присвистнуть.

Михаил Михайлович Сперанский. В гражданском камзоле, но верхом. Вид у реформатора был задумчивый, словно он прямо в седле переписывал очередной том Свода законов.

Его присутствие здесь было сигналом. Император привез с собой не просто «свиту», а два полюса своей власти: грубую силу в лице Аракчеева и интеллект в лице Сперанского. Это больше напоминало инспекцию, а не семейный визит.

Встреча у парадного крыльца прошла по всем канонам сентиментальной драмы. Александр спешился, поцеловал руку матушке, Марии Федоровне, которая встречала сына на ступенях, сияя, как фарфоровая кукла. Братья — Константин, Николай и Михаил — стояли чуть поодаль, вытянувшись во фрунт.