— Ваше Величество, — голос Николая, звонкий и твёрдый, прорезал гул толпы. — Позвольте преподнести вам подарок в честь открытия Роты.

Александр улыбнулся. Это была добрая улыбка старшего брата, который ожидает увидеть очередной рисунок или выпиленную лобзиком шкатулку.

— Подарок, Николя? — переспросил он мягко. — Я заинтригован.

Николай обернулся. Я был уже рядом. Вклинился между двумя адъютантами, нагло, по-лакейски, и протянул ему чехол.

Николай принял его уверенно. Рванул завязки. Кожаный чехол упал к ногам, обнажая воронёную сталь и благородный орех.

В толпе повисла тишина. Люди вокруг, знающие толк в оружии, замолчали. Даже Ламздорф, который успел подобраться поближе, вытянул шею, и его глаза превратились в щели.

— Что это? — Александр перестал улыбаться. Он протянул руку и коснулся ложа. — Английская работа? Пёрде? Мантон?

Николай выпрямился, глядя брату прямо в глаза.

— Нет, государь. Это русская работа. Идея, расчёт и исполнение… — он на секунду запнулся, и у меня внутри всё оборвалось. Не вздумай, парень! Не смей! — … мои. При участии тульских мастеров.

Я выдохнул так громко, что стоящий рядом полковник покосился на меня как на умалишённого. Он сказал это. Он не сдал меня.

— Твои? — брови Александра поползли вверх.

Николай перехватил штуцер и, нарушая все правила этикета, ловко взвёл курок, щёлкнув замком.

— Нарезной штуцер, Ваше Величество. Прицельная дальность — пятьсот сажень. Убойная сила — навылет через три сосновых доски. Пуля… особая, — он позволил себе тень улыбки. — Я назвал её «пулей Минье», в честь… одного французского теоретика, чьи труды я изучал.

Боже, какой блеф! Придумать несуществующего теоретика, чтобы прикрыть своё (точнее, моё) авторство. Гениально.

Александр взял штуцер. Приложился. Оценил баланс.

— Пятьсот шагов? — переспросил он недоверчиво. — Николя, ты уверен?

* * *

Вот он — момент истины. Секунда, растянувшаяся в бесконечность, когда будущее империи зависело не от баллистики или качества пороха, а от настроения одного конкретного человека, облеченного абсолютной властью.

Александр вертел наш штуцер в руках. Вертел легко, даже небрежно, словно это была не винтовка, способная прошить навылет трех французов, а какая-нибудь диковинная табакерка, подаренная заезжим послом. Он скользнул пальцем по полированному ореху ложа, чуть задержался на казенной части, но в его глазах я не видел ни искры того огня, который зажегся в солдатах на полигоне.

Там была вежливость. Прохладная, светская, но убийственная вежливость монарха, которому в сотый раз показывают «гениальное изобретение» очередного прожектера.