— Детская забава, — наконец произнес он. Голос звучал ровно, бархатисто, предназначенный для ушей свиты, а не для конструктивного диалога. — Мило, Николя. Весьма похвальное усердие в слесарном деле. Но не более.

Он протянул штуцер обратно Николаю.

«Мило».

Это слово резануло хуже ножа. Лучше бы он наорал. Лучше бы сказал, что это ересь, что это опасно, или, что это нарушает устав. С гневом можно спорить, с аргументами можно бороться. Но снисходительное «мило» обесценивало все: бессонные ночи, стертые в кровь пальцы, риск, наш сговор с мастерами, запах гари и свинца. Он просто смахнул наш труд, как крошку с лацкана мундира.

Я перевел взгляд на Николая.

Мальчишку перекосило. Буквально. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а в глазах плескалась такая горькая, такая детская обида, смешанная с яростью, что мне захотелось закрыть его собой. Он ждал признания. Он ждал, что старший брат увидит в нем мужчину, инженера и опору. А получил похлопывание по щеке.

Внутри Николая что-то щелкнуло. Я почти услышал этот звук — как лопается перекаленная пружина.

— Вы не верите мне, брат⁈ — выкрикнул он.

Голос сорвался на фальцет, но в нем было столько боли, что генералы вокруг дернулись. Это было нарушение всего: этикета, субординации, и даже здравого смысла. Великий Князь кричал на Императора посреди манежа, полного людей.

Свита замерла. Воздух сгустился, став вязким, как кисель. Кто-то из адъютантов уронил перчатку, но никто даже не шелохнулся.

Николай сделал шаг к брату. Резко и порывисто, наплевав на приличия. Он схватил штуцер — не взял, а именно вырвал его, прижав к груди, как единственное, что у него осталось в этом мире.

— Поехали на полигон! — потребовал он, глядя Александру в глаза. — Прямо сейчас! Немедленно!

Его трясло. Но это была не дрожь страха. Это была вибрация перегруженного генератора. Я узнал этот тон. Я слышал его там, за Невской заставой, когда ветер рвал полы шинели, а пуля уходила в цель на пять сотен метров.

— Я докажу! — продолжал он, и теперь его голос звенел сталью, отскакивая от сводов манежа. — Я докажу, что это лучшее оружие, которое вы когда-либо держали в руках! Или сошлите меня в монастырь, если я лгу!

Вокруг повисла тишина, в которой слышно было, как где-то вдалеке каркнула ворона. Генералы втянули головы в плечи, стараясь стать невидимыми. Скандал. Неслыханный, чудовищный скандал в благородном семействе.

Александр медленно поднял голову.

Маска благодушного сфинкса сползла. Снисходительность испарилась, уступив место чему-то острому, холодному и очень внимательному. Он смотрел на брата, и его глаза сузились. Я знал этот взгляд. Ох, как я его знал. Именно так он смотрел на меня в своем кабинете под крышей, решая, кто я: полезный инструмент или опасный паразит.