«Себестоимость. Да, нарезной ствол дороже гладкого. Но давайте посчитаем иначе. Нынешние штуцеры требуют специального молотка, чтобы забить пулю в ствол. Это медленно, это требует отборных силачей. Моя пуля Минье входит в ствол свободно, под собственным весом. При выстреле пороховые газы раздувают ее „юбку“, и она врезается в нарезы сама. Скорострельность — в пять или шесть раз быстрее обычного мушкета. Обучение — неделя, а не год. Любой вчерашний крестьянин, взятый от сохи, станет снайпером, если ему объяснить, как совмещать мушку с целиком».

Я исписал три страницы, увлекаясь все больше. В голове всплывали схемы из учебников истории, которые я читал в прошлой жизни. Крымская война. Там союзники расстреливали русские войска, как в тире, именно благодаря нарезному оружию. Мы не могли подойти на дистанцию залпа. Я не дам этому повториться.

Я рисовал схемы от руки. Пуля в разрезе: коническая форма, полость сзади, пояски для обтюрации. Траектория полета: настильная, хищная, в отличие от крутой дуги круглой пули. Схема тактического построения: егеря впереди, прикрывают артиллерию, выбивают расчеты вражеских пушек.

Это были концепции, которые в этом мире появятся только через полвека. Я дарил Александру машину времени, упакованную в бумажный патрон.

Двенадцать страниц. К утру пальцы, испачканные чернилами, свело судорогой. Глаза резало от дыма и напряжения. Но я закончил.

Последний абзац.

«Сила армии не в числе штыков, а в умении нанести удар раньше, чем противник поймет, что его бьют. Штуцер системы Романова дает нам эту возможность. Упустить ее сейчас — значит заплатить русскую кровь за западный свинец в будущем».

Подпись: «М. фон Шталь».

Когда заскрежетал засов, я даже не вздрогнул. Караульный вошел, забрал стопку листов с тем же каменным лицом. Ни звука, ни вопроса. Просто взял и ушел, оставив меня в звенящей пустоте. И без света. Факел он тоже забрал.

И началось самое страшное. Ожидание.

Писанина отвлекала. Пока мозг был занят формулировками, страх сидел в дальнем углу и помалкивал. Теперь же, когда работа была сделана, он вернулся.

Следующие сутки слились в мутную серую полосу. Я не спал толком, проваливаясь в какое-то липкое забытье, где мне снилась то шейная кость офицера, хрустящая под пальцами, то лицо Александра, который медленно рвет мой доклад на мелкие кусочки.

Я лежал на гнилой соломе, считая трещины на потолке. Раз трещина, похожая на молнию. Два трещина — профиль ведьмы. Три…

Мысли крутились вокруг Николая. Что он делает сейчас? Знает ли?

Наверняка знает. Во дворце слухи распространяются быстрее чумы. «Твоего немца взяли». Представляю его лицо.