Мечется ли он по своим покоям? Пытается ли прорваться к брату? «Александр, это ошибка!». Или, быть может, Ламздорф уже успел влить ему в уши: «Видите, Ваше Высочество? Я же говорил. Шпион. Убийца. Втерся в доверие».

Хуже всего было думать, что он молчит. Не от трусости, а от понимания. Он умен. Он уже усвоил этот жестокий урок: когда жернова системы начинают молоть, не суй руку, оторвет. Любое его заступничество сейчас может сделать только хуже. «Ах, он и Великого Князя в свои сети затянул?». И тогда Александра уже ничто не остановит.

Я надеялся, что он молчит. Я молился, чтобы он сидел тихо и чистил свой штуцер, делая вид, что ничего не происходит. Это было бы по-взрослому. Цинично, но правильно.

Время текло, как гудрон. Я потерял счет часам. Еду приносили — какую-то баланду в деревянной миске и кусок хлеба, которым можно было гвозди забивать. Я ел машинально, просто закидывая топливо в топку. Вкус не имел значения.

Мозг, лишенный внешних раздражителей, перешел в фоновый режим. Как сервер в режиме idle. Анализ улик. Просчет вариантов. Если выпустят — что дальше? Ламздорф теперь с меня глаз не спустит. Агенты тайной канцелярии будут ходить за мной тенями. Каждый шаг — под прицелом. Работать будет сложнее. Но интереснее.

Вдруг лязг железа разорвал тишину. Не так, как обычно, когда приносили еду. Громче.

Это было утро третьего дня. Или вечер второго? Я уже не знал.

Дверь распахнулась настежь. Никакого «на выход с вещами». Никакого конвоя из двух мордоворотов.

Все тот же караульный. Он стоял на пороге, держа руку на тяжелой ручке двери, и смотрел куда-то сквозь меня.

— Вы свободны, герр Максим, — произнес он.

Четыре слова.

Я сидел на полу и не двигался. Они звучали так просто, так буднично, словно он сказал «обед подан». Но в них был финал симфонии. Аккорд, после которого либо занавес, либо бис.

Я медленно встал. Ноги затекли и слушались плохо. Подошел к выходу, ожидая подвоха. Ожидая, что сейчас из тени коридора шагнет офицер и скажет: «Шутка. В Сибирь».

Но коридор был пуст. Только факел чадил на стене, да сквозняк гонял по полу сухую пыль.

— Иди, — шепнул караульный, чуть посторонившись. — Приказано выпустить через черный ход. И чтоб духу твоего здесь не было.

— Постараюсь, — буркнул я тихо.

Я переступил порог камеры. Воздух коридора, затхлый и сырой, показался мне горным бризом.

Свободен.

Александр принял решение. Доклад сработал. Или моя исповедь. Или все вместе. Империи нужен штуцер, а не еще один повешенный в каземате.

* * *

Выход на свет божий оказался болезненным. После трех суток в каменном мешке, где единственным источником освещения был чадящий факел караульного да мои собственные галлюцинации, петербургское солнце ударило по глазам, как сварочная дуга.