Я зажмурился, прикрывая лицо ладонью. Слезы брызнули мгновенно. Солнце, редкий и капризный гость в феврале, решило именно сегодня устроить показательное выступление, отражаясь от мокрой брусчатки и грязных остатков снега.

Я стоял, привалившись плечом к шершавой стене хозяйственного корпуса, и просто дышал. Воздух пах не плесенью и крысиным пометом, а дымом печных труб и морозной свежестью. Самый вкусный запах на свете. Запах свободы.

Минута прошла. Зрение понемногу возвращалось, цветные пятна перестали плясать перед глазами. Я огляделся, ожидая увидеть хоть кого-то. Конвой? Лакея с приказом немедленно явиться к коменданту? Карла Ивановича с пузырьком валерьянки и причитаниями?

Никого.

Пустой хозяйственный двор. Дрова, сложенные в поленницу. Телеги. Ветер гоняет по земле снежинки.

Тишина была такой плотной, что казалась неестественной. Меня выпустили тихо, через черный ход, словно нашкодившего кота, которого хозяин в сердцах вышвырнул на улицу, но пожалел топить. Никаких фанфар, никаких объяснений. Дверь просто закрылась за спиной, лязгнул засов, и всё. Иди, Макс, живи. Если сможешь.

Это молчание системы пугало сильнее, чем крик. Когда на тебя орут — ты существуешь. Когда тебя игнорируют после допросов с пристрастием — ты становишься призраком. Меня вычеркнули из списков арестантов, но еще не вписали обратно в списки живых.

Я отлепился от стены и пошел через двор. Ноги слушались плохо, мышцы затекли от лежания на камнях, и походка выходила шаткой и пьяной.

Дворовые люди, занятые своими делами, при моем появлении замирали. Прачка с корзиной белья вдруг резко свернула за угол. Конюх, чистивший скребницей бок лошади, уставился на меня, забыв закрыть рот.

Никто не подошел. Никто не поздоровался. Но я чувствовал их взгляды спиной, лопатками. Они жгли. Шепотки полетели по двору, как сухие листья: «Вон он… Немца выпустили… Живой… А сказывали, в крепость увезли…»

Слухи в Зимнем дворце распространяются быстрее переписки в Telegram. Все уже знали, что «герра фон Шталя» взяли «зеленые мундиры». И теперь все замерли в ожидании: что дальше? Чумной я или святой? Можно ли со мной говорить, или лучше сразу перекреститься и плюнуть через левое плечо?

Я шел к флигелю, стараясь держать спину прямо. Не сутулиться. Не хромать. Я — инженер, черт возьми, а не беглый каторжник.

Дверь мастерской была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом, запахом металла и стружки. Родные ароматы.

Я толкнул створку и шагнул внутрь.

Кузьма сидел у печи, ворошил угли кочергой. Услышав шаги, он обернулся. Кочерга звякнула об пол.