Мы оба понимали: всё изменилось. Игры в «инженера и ученика» закончились. Теперь это была война. Настоящая, взрослая война, где ставкой была не оценка по чистописанию, а жизнь. И мы в этой войне были в одном окопе.

Николай мотнул головой, отгоняя лишние эмоции, и знаком показал мастерам, чтобы оставили нас. Потап и Кузьма, деликатные, как дипломаты, тут же нашли повод исчезнуть на заднем дворе.

Когда дверь за ними закрылась, Николай рухнул на соседний табурет.

— Что Александр? — спросил я сразу, в лоб. Это был единственный вопрос, который сейчас имел значение.

Великий Князь потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть усталость.

— Молчит.

— Совсем?

— Я ходил к нему дважды, — голос Николая звучал глухо. — Первый раз — сразу, как тебя увели. Вломился в кабинет, орал, требовал объяснить… Он даже глаз от бумаг не поднял. Сказал только: «Не вмешивайся. Иди учи латынь». Ледяным тоном.

Я кивнул. Ожидаемо.

— А второй раз… — Николай поднял на меня глаза. — Второй раз было вчера вечером. Я просто пришел и сел в приемной. Ждал часа три. Аракчеев выходил, косился, но не гнал. Потом вышел Брат. Посмотрел на меня… долго так смотрел. Вздохнул. И просто покачал головой. Ни слова не сказал. Развернулся и ушел во внутренние покои.

— Это хороший знак, — сказал я уверенно, хотя внутри все еще скребли кошки. Процентов шестьдесят я бы дал за успех. Не больше.

— Хороший? — удивился Николай.

— Если бы он решил меня казнить или сослать, он бы тебе сообщил. Чтобы преподать урок. Мол, вот что бывает с твоими дружками-проходимцами. А молчание… Молчание означает, что он думает. Он взвешивает. И пока весы не качнулись в сторону эшафота.

Николай судорожно вздохнул.

— Я думал, я с ума сойду, Макс. Я еще никогда… ни за кого так не боялся. Я думал, все из-за меня. Что я подставил тебя этим штуцером, этой выходкой на полигоне…

Я отвернулся к верстаку. Начал перебирать напильники, раскладывая их по росту, просто чтобы занять руки и спрятать глаза.

В горле встал ком размером с добрую пулю Минье. Проглотить его было решительно невозможно. Четырнадцатилетний пацан, будущий «Жандарм Европы», Николай Палкин, сидел передо мной и признавался, что три дня умирал от страха за своего беспородного учителя.

Я не мог сейчас раскиснуть. Не имел права. Сентиментальность — это роскошь для мирного времени. А мы на войне.

— Бросьте, Ваше Высочество, — хрипло произнес я, глядя на инструмент, который расплывался перед глазами. — Риск был просчитан. Мы знали, на что шли. Главное — результат.

Я резко повернулся к нему.

— Штуцер у него?