Он медленно поднялся. Его лицо вытянулось. Он смотрел на меня так, словно я вернулся с того света, причем без обратного билета. В глазах читался суеверный ужас пополам с облегчением.

Ни слова не говоря, он метнулся к столу, схватил большую глиняную кружку и плеснул туда густого, черного чая из закопченного чайника.

— Герр Максим… — только и выдавил он, протягивая мне кружку обеими руками. — Вот. Горяченький.

Я взял чай. Пальцы еще подрагивали, и горячая керамика обожгла кожу, но это была приятная боль.

— Спасибо, Кузьма, — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.

— Мы уж думали… — он махнул рукой куда-то в сторону Петропавловской крепости, не решаясь закончить фразу.

Потап стоял у дальнего верстака. Он не суетился, не бежал с чаем. Огромный тульский мастер просто скрестил руки на груди и смотрел на меня внимательным взглядом.

В этом взгляде было что-то новое. Раньше там было уважение к моему умению держать напильник. Теперь там было уважение к человеку, который побывал в пасти у волка и выбрался обратно с целой шкурой. Он знал, что такое эти подвалы. В Туле мастеровых тоже не пряниками кормили за провинности.

Он медленно, весомо кивнул мне.

Я кивнул в ответ. Мы поняли друг друга без слов. Работаем дальше.

Я сел на табурет. Тело ныло, требуя мягкой перины и горячей ванны, но я знал, что если сейчас расслаблюсь, то просто свалюсь. А сваливаться было нельзя. Да и ванны у меня не было, честно говоря.

Час прошел в каком-то тумане. Я бродил по мастерской, трогал инструменты, гладил холодные стволы винтовок, проверяя, не трогали ли их. Все было на местах. Мой маленький мир уцелел, пока его создатель сидел в аду.

Потом дверь распахнулась с грохотом.

Николай влетел внутрь вихрем. Ни шинели, ни фуражки — он бежал через двор в одном мундире.

Он замер на пороге, увидев меня. Грудная клетка ходила ходуном. Лицо бледное, почти восковое, под глазами залегли такие темные тени, что казалось, их нарисовали углем. Он не спал все эти три дня. Я видел это ясно, как собственный чертеж.

Мы смотрели друг на друга. Секунда, две.

Он жадно вглядывался в мое лицо, осмотрел фигуру — цел ли? Не били ли? Все ли пальцы на месте?

— Живой… — выдохнул он. Одно слово, но в нем было столько облегчения, что у меня самого перехватило дыхание.

Я попробовал улыбнуться, но губы слушались плохо.

— А куда я денусь, Ваше Высочество? Нам еще механику учить и учить.

Он сделал шаг вперед, словно хотел обнять, но сдержался. Не по этикету. Да и мастера смотрят. Но между нами, в этом прокуренном воздухе мастерской, повисла такая плотная тишина, что хоть ножом режь. Это была тишина сообщников. Людей, которые прошли по краю пропасти и удержались.