— Рукопись, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — И где же она сейчас?

— Утеряна. Вместе с моим багажом, когда на нашу карету напали разбойники под Ригой. Осталось только то, что я запомнил.

Легенда трещала по швам, но держалась. Сперанский молчал, вертя свинцовую пулю в длинных пальцах.

— Удобно, — наконец сказал он. — Рукописи горят или теряются, а знания остаются. Что ж, допустим. В конце концов, важен результат, а не авторство призрака.

Он положил пулю на место и прошелся вдоль верстака, где стояла гальваническая ванна и новые, еще сухие элементы будущей батареи.

— А это? — он указал на банку с медным купоросом. — Тоже ваш Минье подсказал?

— Нет. Это уже ближе к итальянцам. Гальвани, Вольта.

— А Земмеринг? — вдруг бросил он, не оборачиваясь.

Я замер.

Самуэль Томас Земмеринг. Немецкий анатом и изобретатель. В 1809 году (то есть полтора года назад!) он представил электрохимический телеграф. Это была новость горячая, с пылу с жару. Если Сперанский об этом знает, значит, он читает европейскую периодику в оригинале и следит за новинками пристальнее, чем вся Академия наук вместе взятая.

Это была проверка. Проверка на глубину. На то, насколько я «в теме» своего времени.

Если я скажу «не знаю», я буду выглядеть профаном.

— Земмеринг… — я сделал вид, что вспоминаю. — Да, слышал. Мюнхенская академия? Он, кажется, предлагал использовать пузырьки газа для передачи сигналов?

Сперанский резко обернулся. В его глазах мелькнуло удивление.

— Верно! Пузырьки водорода в трубках с водой. Каждая трубка соответствует букве. Громоздко, не правда ли? Тридцать пять проводов.

— Абсолютно непрактично, Михаил Михайлович, — подхватил я, чувствуя твердую почву под ногами. — Тянуть жгут толщиной с руку ради того, чтобы передать «привет»? Это тупик. Слишком дорого. Слишком сложно. Пока мы не найдем способ передавать сигнал по одному проводу, или хотя бы по двум — телеграф останется игрушкой для кабинетов.

Сперанский смотрел на меня долго, изучающе. Он явно не ожидал такого трезвого анализа от «самоучки».

— По двум проводам… — задумчиво произнес он. — Вы полагаете, это возможно?

— Теоретически — да. Если использовать не химию, а магнетизм. Эрстед… — я прикусил язык. Ганс Христиан Эрстед откроет магнитное действие тока только через десять лет, в 1820-м. Стоп, Макс. Не гони. — Я хотел сказать, если использовать свойства тока отклонять… скажем, легкие предметы. Но до этого еще далеко. Очень далеко.

Сперанский кивнул. Кажется, этот ответ его удовлетворил. Или, по крайней мере, вписался в его картину мира.