— Мастерская в вашем распоряжении.

Он подошел к стене, где висели чертежи. Это были схемы нарезов ствола, которые я рисовал для Потапа. Сперанский достал из кармана жилета лорнет, поднес к глазам.

— Интересно, — пробормотал он. — Семь. Почему именно семь нарезов, Максим? Почему не пять, как у англичан? Или не восемь, как пробовали делать в Туле при Екатерине?

Вопрос ударил точно в цель. Он не спрашивал «красиво ли это». Он спрашивал про математику.

Я подошел ближе.

— Это вопрос баланса, ваше превосходительство. Пять нарезов дают слишком сильную деформацию пули, она теряет энергию на трение. Девять — слишком мелкие, быстро забиваются нагаром, и пуля срывается с резьбы. Семь — это золотая середина. Эмпирический путь.

— Эмпирический? — он повернулся ко мне, и линзы лорнета блеснули. — То есть вы хотите сказать, что выточили сотню стволов с разным шагом и количеством нарезов, отстреляли их все и вывели эту цифру опытным путем? Здесь, в этом сарае? За месяц?

Ловушка захлопнулась. Конечно, я не мог провести такой объем НИОКР в одиночку за пару недель. Это физически невозможно.

Мозг заработал в аварийном режиме.

— Не я один, Михаил Михайлович. Я опирался на опыт прусских оружейников. В Кёнигсберге мы много экспериментировали. Я лишь применил готовые выводы к русскому калибру. Баланс между трением и гироскопической устойчивостью — это не моя находка, это… наследие школы.

Сперанский чуть улыбнулся. Улыбка вышла тонкой, понимающей, как у кота, который загнал мышь в угол, но пока не хочет ее есть, а хочет поиграть.

— Эйлер бы одобрил такой подход, — заметил он, отходя от чертежа. — Но вот что любопытно. Государь показал мне ваши записи. Те самые, где вы упоминаете некоего мсье Минье. Французского теоретика.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Я навел справки, — продолжил он мягко, беря в руки заготовку пули. — В Академии наук. В переписке с Парижским институтом. Никто не знает теоретика по фамилии Минье. Есть поэт, есть булочник, есть даже один гусар. Но инженера нет. Странно, не находите? Ссылаться на авторитет, которого не существует.

Он смотрел на меня в упор. В его глазах не было угрозы, только чистый, рафинированный интеллект юриста, который поймал свидетеля на несостыковке.

Если я сейчас начну мямлить про ошибку в фамилии, он меня раздавит. Сперанский уважает логику, а не оправдания.

— Мир велик, ваше превосходительство, а академические круги инертны, — сказал я спокойно, глядя ему в глаза. — Мсье Минье — человек… сложной судьбы. Его работы не опубликованы официально. Бонапарт не любит, когда кто-то умнее его артиллеристов. Я читал его рукопись. Она ходила среди студентов в Пруссии. Знаете, как бывает: гениальная идея, записанная на салфетке, кочует из рук в руки, пока автор гниет в безвестности или в тюрьме.