Он взял со стола свои перчатки.

— Вы необычный человек, герр фон Шталь, — произнес он тихо, глядя на меня в упор. — Ваши знания… они удивительно фрагментарны. В одних вопросах вы плаваете, как студент первокурсник, в других — рассуждаете с глубиной, доступной лишь маститым академикам. И эта глубина порой пугает. Она несоразмерна вашей… официальной биографии подмастерья.

У меня пересохло в горле. Сперанский был опасен. Он видел нестыковки не как полицейский, ищущий улики, а как философ, ищущий истину.

— Жизнь учит не по учебникам, ваше превосходительство. Иногда нужда заставляет докапываться до сути вещей быстрее, чем лекции в университете.

Он усмехнулся.

— Возможно. А возможно, вы просто очень хороший актер. Впрочем, это не мое дело. Пока ваши таланты служат Государю — я ваш союзник. Но помните, Максим: в России умных любят, но опасаются. А тех, кто умнее, чем положено по чину — опасаются вдвойне.

Он надел перчатки, одернул манжеты сюртука.

— Берегите Великого Князя. И берегите свои… рукописи. Вторую потерю багажа история может и не простить.

Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пузырьков водорода в пробной банке.

Я рухнул на табурет, чувствуя, как дрожат колени.

Фух.

Это было страшнее, чем допрос в каземате. Там меня могли просто убить. Здесь меня могли разоблачить интеллектуально, вывернуть наизнанку всю мою легенду одним логическим парадоксом.

Сперанский понял, что я вру. Про Минье, про Кёнигсберга, про «случайные» знания. Но он, как истинный прагматик, решил не копать дальше. Пока.

* * *

Вторую половину марта Петербург встретил так, как умеет только он: серой, липкой жижей под ногами. Талая вода капала с крыш Зимнего, смывая вековую пыль.

Николай изменился.

Это произошло не за один день. Не было вспышки молнии или торжественной музыки. Просто однажды утром, наблюдая, как он входит в мастерскую, я поймал себя на мысли, что передо мной больше не тот сутулый подросток с глазами побитой собаки.

Его плечи раздались. Мундир, который висел на нем, как на вешалке, когда я увидел его впервые, теперь сидел плотно, натягиваясь на спине при каждом резком движении. Исчезла эта вечная мальчишеская угловатость, дерганость, желание стать меньше и незаметнее. Походка стала увереннее. Он перестал шаркать. Теперь он впечатывал каблуки в пол, словно проверяя его на прочность.

Физические нагрузки делали свое дело. Лейб-гвардия не жалела Великих Князей. Утро начиналось с манежа, где лошади вышибали дух не хуже, чем сержанты на плацу, а заканчивалось фехтованием до свинцовой тяжести в запястьях.