Николай сидел, опустив голову, и ковырял пальцем заусенец на верстаке. Его нога в грязном шелковом чулке нервно дергалась. Он слушал. Я видел это по тому, как напряглась его шея.

— Не потому что так приказал Ламздорф, — продолжил я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — И не потому что так хочет Император. А потому что вы — единственный человек в этой огромной стране, который в будущем сможет принимать решения, влияющие на миллионы жизней.

Я сделал паузу, давая ему ощутить вес этих слов. В четырнадцать лет сложно представить миллион людей. Но можно представить миллион таких же, как Савва. Или Потап.

— Каждое недополученное знание — это потенциальная ошибка, — я говорил медленно, вбивая слова, как дюбеля. — А каждая ошибка императора, Ваше Высочество, — это не двойка в дневнике. Это чья-то смерть. Может быть, тысячи смертей. Вы хотите быть убийцей по неведению?

Николай резко поднял голову.

В полумраке кладовой я увидел его глаза. В них блестела влага. Но это были не слезы обиженного ребенка, которого лишили сладкого. И не слезы страха перед наказанием. Это была злость. Холодная кристаллизованная злость на самого себя.

Я знал этот взгляд. Так смотрит программист, который трое суток искал баг, перерыл весь интернет, проклял всех богов кремниевой долины, а потом обнаружил пропущенную точку с запятой в первой строке своего же кода. Это смесь стыда, ярости и облегчения одновременно.

— Я был дураком, — тихо, почти беззвучно произнес мальчик. Его губы дрогнули, но он удержал лицо. — Ты прав, Максим. Я… я просто увлекся.

Он провел ладонью по лицу, размазывая графитовую смазку, и теперь напоминал индейца на тропе войны, который по ошибке забрел в библиотеку.

— Мне здесь так хорошо, — он кивнул в сторону нашей импровизированной мастерской, заваленную стружкой и инструментом. — Здесь все… настоящее. Честное. А там, в классах… душно. Слова пустые, правила мертвые. Я забыл, зачем все это нужно. Думал, станка хватит.

Он горько усмехнулся и спрыгнул с верстака. Выпрямился. Грязная рубашка, всклокоченные волосы — но передо мной снова стоял Романов.

— Завтра пойду к Аделунгу, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Сдам все эссе. Про Пунические войны, про Ганнибала… про все. И Дюпону отвечу так, что он подавится своим прононсом. Пусть только попробует сказать, что я лентяй. Я ему на идеальном французском объясню, куда ему стоит пойти со своими жалобами.

В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого отливают пушки, а не колокольчики для шутов. Он хотел мести. Интеллектуальной мести тем, кто посмел усомниться в его способностях.