Он молчал, стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки. Латунная деталь выпала из его рук и со звоном ударилась о пол, но он даже не посмотрел вниз.

— Инженер, — я ткнул пальцем в его грудь, туда, где под рубашкой билось испуганное сердце, — который не умеет писать отчеты и обосновывать свои проекты, — это просто поденщик. Высококвалифицированный раб. Полководец, который знает баллистику, но не знает истории войн и психологии врага, — это мясник. Обычный убийца в эполетах.

Я сделал паузу, давая словам осесть осадком в его сознании.

— А Император, который не говорит на языках своих союзников и врагов, — это глухонемой на троне. Вы хотите быть глухонемым, Николай Павлович?

— Нет… — едва слышно выдохнул он.

— Я не слышу! — рявкнул я шепотом.

— Нет! — вскинул он голову. В глазах блестели слезы — не страха, а злой обиды на себя и на безжалостность моей правоты.

— Вы хотите, чтобы Меттерних и Талейран водили вас за нос, как слепого котенка? — я наклонился к самому его лицу. — Чтобы они улыбались вам, говорили комплименты, а между строк, в нюансах французских фраз, которые вы пропустили мимо ушей, подписывали вам смертный приговор? Вы хотите, чтобы ваши собственные министры врали вам в лицо, зная, что вы не прочтете их рапорты на латыни или немецком, потому что вам было лень?

— Я не ленился! — вырвалось у него. — Я работал! Я точил!

— Вы прятались! — отрезал я. — Вы спрятались в мастерской от настоящей сложности. Точить латунь приятно. Результат виден сразу. А учить спряжения глаголов — скучно, нудно и долго. Но именно это и есть труд государя.

Я видел, как в нем борются два чувства: детская обида на то, что его «подвиг» у станка обесценили, и взрослое, тяжёлое понимание. Я видел, как шестеренки в его голове прокручиваются со скрипом, перемалывая мои слова.

Обида проигрывала. Потому что мои аргументы были железными. Такими же холодными, как тот самый ствол, который сейчас, возможно, уже ковали в тульских кузнях.

Я выдохнул, чувствуя, как отступает адреналиновая пелена. Крик — плохой инструмент отладки. Если слишком сильно давить на систему, она либо зависает, либо уходит в перезагрузку с потерей данных. А мне нужно было сохранить пользователя.

Я сел на край верстака, рядом с Николаем. Плечом к плечу. Так сидят не наставник и ученик, а два подельника, которые только что вместе напортачили, но одному из них хватило ума признать это первым.

В кладовой пахло металлом и пылью. Где-то за стеной Карл Иванович, наверное, пил валерьянку ведрами, молясь, чтобы буря миновала.

— Знания — это не враги друг другу, Николай, — тихо сказал я. Мой голос звучал теперь иначе. Исчезли стальные нотки сержанта учебки, осталась только усталая, честная хрипотца. — Латынь и механика, история и физика — это не конкуренты, которые дерутся за ваше время. Это как два колеса одной повозки. Уберите одно — и повозка упадет. Вам нужно и то, и другое.