— Так точно, — гаркнул я, невольно выпрямляясь.

— И вот ещё что… — он подошёл вплотную. — Про схему ты прав. Дрянь схема. Нарисуешь новую. Подробную. Со всеми твоими «перегородками» и постами. Срок — три дня. Принесёшь сюда же. Петьке передашь, — он кивнул в сторону двери, за которой остался «Серый».

Три дня. Это вечность. За три дня можно успеть сбежать в Америку, изобрести пулемёт или умереть от простуды.

— Сделаю, — кивнул я. — Только бумага нужна. И карандаш. А то там с этим строго, каждую страницу считают.

Он сунул руку в карман сюртука и вытащил серебряный рубль. Бросил его на стол. Монета со звоном прокатилась по доскам и замерла, сверкая тусклым боком в свете свечи.

— Купишь. И вот ещё что… на, выпей. А то рожа у тебя слишком уж трезвая для того, кем ты прикидываешься.

Он достал из-под стола пыльную бутылку без этикетки и грубо плеснул мутную жидкость в кружку.

— Пей. За успех нашего дела.

Это была проверка. Отказ вызовет подозрение. Алкаш никогда бы не отказался от халявной выпивки.

Я взял кружку. Пахнуло сивухой так, что у меня заслезились глаза. Господи, как же они это пьют? Это же растворитель для краски, а не напиток.

— За матушку-Россию, — буркнул я и, зажмурившись, опрокинул содержимое в глотку.

Огненный шар прокатился по пищеводу, выжигая всё на своём пути, и взорвался в желудке маленькой атомной бомбой. Я закашлялся, вытирая губы рукавом. Эффект был мгновенный — в голове зашумело, ноги стали ватными. Зато аутентичность была соблюдена на сто процентов.

— Что еще узнал? Столько времени там пробыл!

Я начал говорить. Медленно, обстоятельно, с деталями, словно разматывал клубок спутанных ниток. Мне нужно было тянуть время, подбираясь к столу, и одновременно выглядеть убедительно, как продавец подержанных колесниц, втюхивающий хлам доверчивому патрицию. Я плел паутину из правды и лжи, смешивая реальные детали — расположение коридоров, которые знал как свои пять пальцев, скрип половиц в переходе, запах воска в предбаннике — с полной чушью о передвижениях Императора.

— Государь в ближайшие дни планирует выезд в Гатчину, — выдохнул я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Через Московскую заставу. С ним будет лишь малый конвой, человек пять, не больше. Он любит, знаешь ли, на рассвете, когда город еще спит и туман с Невы глаза застилает. Романтика, мать его…

Мой «наниматель» слушал, и я видел, как его зрачки расширяются, жадно глотая каждое слово. Пальцы его правой руки снова начали выбивать по столешнице нервную дробь, а кадык подрагивал при каждом глотательном движении, будто он пытался проглотить кусок сухого хлеба.