Я чувствовал его нетерпение. Жадность. Он годами ждал этого момента — той самой секунды, когда хаотичные обрывки информации сложатся в план, в дату, в час, в конкретную точку на карте, где можно будет нанести удар. Он был одержим этой идеей. Я видел эту одержимость в каждой глубокой морщине на его лице, в каждом нервном тике под глазом. Этот человек потерял всё: карьеру, положение при дворе, может быть, семью или имение. Александр в его глазах был не помазанником Божьим и не Благословенным, а отцеубийцей, узурпатором, укравшим трон у его благодетеля Павла. И теперь этот призрак прошлого сидел в сыром подвале, в двух верстах от Зимнего, и готовился свести счеты с историей.

Я сделал еще шаг. Расстояние сокращалось.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в его карту, подойдя вплотную к столу и нависая над ним, — Александр обычно проходит по северной галерее. Тут нет караульных после полуночи, пост снимают для пересменки. И дверь… дверь в сад закрывается только на один засов, старый, ржавый. Пнешь — и открыто.

Он наклонился ниже, почти касаясь носом бумаги, следя за моим пальцем, как кобра за дудочкой факира. Его лицо оказалось в тридцати сантиметрах от столешницы, шея открылась, напряженная и беззащитная.

В этот момент внутри меня что-то переключилось. Не мозг — мозг человека из двадцать первого века как раз орал благим матом: «Стой! Ты что творишь⁈ Это статья 105 УК РФ и четвертование по Соборному уложению!». Переключилось тело.

Тело холопа, дворового мужика, в которое меня забросило. Тело, привыкшее к грубой работе, к дракам стенка на стенку, к быстрым, злым движениям, к тому, что иногда в жизни нет времени на раздумья и рефлексию. Руки сработали быстрее логики.

Левая скользнула вперёд, хищно и точно. Я захватил его подбородок снизу, жестко вжимая пальцы в скулы, фиксируя голову в неестественном положении. Он даже не успел дернуться. В его глазах мелькнуло искреннее, детское удивление — мол, ты чего?

Правая ладонь легла на затылок, ощутив под пальцами жесткие, коротко стриженые волосы, похожие на проволоку.

Рывок.

Резкий, на излом, коротким вращательным движением.

Хруст. Сухой, негромкий, почти деликатный звук — так ломается сухая ветка березы в зимнем лесу, когда на нее наступаешь сапогом.

Тело обмякло мгновенно, словно кто-то перерезал нити марионетки или выдернул главную пружину из механизма. Он осел на стол тяжело, мешком, уткнувшись лицом в собственную карту Зимнего дворца, по иронии прямо в то место, где был нарисован кабинет Императора.

Свеча в бутылке мигнула от движения воздуха. Тени на стенах дернулись в испуганном танце и замерли, словно свидетельствуя преступление.