Это стало ритуалом. Каждое утро, едва проснувшись, он заводил её. И пока он пил свои противные лекарства, птица пела «тинь-тинь-тирьям».

А потом пришла Агрофена Петровна.

— Свят, свят, свят! — запричитала старая нянька, увидев машущее крыльями чудовище. — Нечистая сила! Живая же, окаянная! Господи помилуй!

Она тянулась к птице, чтобы смахнуть её на пол, как паука, но Николай перехватил её руку.

— Не тронь, — тихо сказал он. И в этом тихом «не тронь» было столько угрозы, что старуха отшатнулась. — Это мое.

Ламздорф явился с инспекцией через день после того, как Николаю разрешили вставать.

Генерал вошел в комнату хозяйской походкой, готовый снова давить и властвовать. Он ожидал увидеть сломленного болезнью ребенка.

Николай встретил его стоя. В халате, но вытянувшись во фрунт.

— Рад видеть вас в здравии, Ваше Высочество, — процедил Ламздорф, оглядывая комнату. Его взгляд зацепился за столик. За странный, блестящий предмет.

— Что это за дрянь? — брезгливо спросил он, тыча хлыстом в сторону птицы. — Опять игрушки?

Николай сделал шаг в сторону, закрывая птицу собой.

— Это подарок, генерал.

— От кого? — Ламздорф прищурился. — Кто посмел тащить в комнату к больному железки?

В комнате повисла тишина. Николай смотрел прямо в переносицу воспитателю.

— Инженер, — ответил он. Одно слово. Но как оно прозвучало! Не «истопник», не «мужик». Инженер. С большой буквы.

Ламздорф побагровел. Он понял.

Его лицо исказила такая гримаса ненависти, что даже мне, подслушивающему в коридоре, стало не по себе. Это была не злость педагога. Это была ненависть врага, который понял, что проиграл битву за душу.

— Выбросить, — прошипел он. — Немедленно. Это мусор. Это унижает ваше достоинство.

— Нет, — спокойно ответил Николай. — Этот предмет дорог мне. Он напоминает мне о том, что даже из мусора, генерал, можно создать жизнь. Если есть ум и сердце. А не только устав.

Ламздорф открыл рот, чтобы заорать, но закрыл его. Он увидел глаза воспитанника. В них не было страха. Там был холодный расчет и сталь.

Генерал развернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.

Вечером Ванька, мой личный шпион и агент сети «сарафанное радио», принес новости с кухни.

— Лютует генерал, — шептал он, грызя сухарь. — Лакей сказывал, он у себя в кабинете стакан разбил об стену. Орал, что «вытравит эту заразу каленым железом». Что душу из тебя вынет и в ступке разотрет.

Я лишь хмуро усмехнулся, подкидывая угля в топку.

Маятник качнулся. Ламздорф перешел от тактики мелких пакостей к стратегии тотального уничтожения. Отчаянный враг — самый опасный. Он загонит меня в угол, это точно.