Мы все застыли. Секунды тянулись, как резина.

Унтер-офицер, дежуривший у мишеней, сорвался с места, смешно перебирая ногами в глубоком снегу. Он подбежал к щиту, наклонился, щурясь. Потом выпрямился, словно его током ударило. Обернулся к нам, снял шапку и заорал во всю глотку, забыв о субординации:

— В яблочко! Ваше Императорское Высочество! Аккурат в центр! В копеечку положили!

Над полигоном повисла тишина. Плотная, звенящая тишина, в которой был слышен только скрип снега.

Ламздорф моргнул. Усмешка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.

— Не может быть… — прошептал кто-то из офицеров свиты. — Сорока шагов…

— Браво! — вдруг крикнул седой полковник, тот самый, что был на нашем снежном штурме. Он захлопал в ладони, гулко ударяя перчаткой о перчатку. — Блестяще, Николай Павлович! Блестяще!

Остальные офицеры подхватили. Аплодисменты были не жидкими, протокольными, а настоящими, мужскими. Они были профессионалами. Они знали цену такому выстрелу из такого оружия на таком ветру.

Николай медленно опустил пистолет. Дым еще вился из ствола.

Он повернул голову к нам. На его лице, обычно бледном и бесстрастном, играла улыбка. Скупая, едва заметная, одними уголками губ. Но это была улыбка победителя. Человека, который только что доказал самому себе и всему миру, что он чего-то стоит. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. «Спасибо».

Я позволил себе выдохнуть. Адреналиновый приход ударил в голову, колени чуть дрогнули. Получилось. Мы хакнули физику.

Но праздник длился недолго. Ровно столько, сколько потребовалось генералу Ламздорфу, чтобы переварить произошедшее.

Его лицо начало меняться. Сначала — тупое недоумение. Как? Ведь ствол сбит! Он лично проверял! Потом — подозрение. Щучьи глаза сузились, ноздри раздулись, втягивая морозный воздух. И, наконец, — ледяная, черная ярость. Понимание того, что его, старого интригана, обвели вокруг пальца.

Он шагнул к Николаю. Тяжело, как танк, проламывающий лед.

Николай, все еще улыбаясь, начал было поворачиваться к нему, чтобы, возможно, принять поздравления (наивный мальчик), но генерал вырвал пистолет из его руки. Грубо. Резко. Нарушая все мыслимые правила этикета обращения с Членом Императорской Фамилии и оружием.

— Дайте сюда! — рявкнул он.

Офицеры перестали хлопать. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой и угрожающей.

Ламздорф поднес пистолет к самым глазам. Его руки тряслись. Он вертел оружие, словно искал на нем клеймо дьявола. Заглянул в дымящийся ствол. Провел пальцем по замку.

Ничего. Оружие как оружие.

Но он знал. Он точно знал, что «железо» было битым. А значит, кто-то его починил.