«Давай, Коля, — мысленно взмолился я. — Не подведи мой восковой патч. Покажи ему, где раки зимуют».

Сорок шагов.

Для современной винтовки — это дистанция для плевка. Для гладкоствольного дуэльного пистолета начала девятнадцатого века — это, черт возьми, вызов. Почти лотерея. На таком расстоянии пуля — свинцовый шарик, не идеально круглый и летящий по траектории, известной одному лишь богу баллистики, — уже начинает жить своей жизнью. Ветер, температура ствола, качество пороха, дрожание руки — любой из этих факторов превращает выстрел в «молоко».

Попасть в ростовую мишень — зачет. Попасть в круг — мастерство. Попасть в центр? Это уже из области статистики и божьего промысла.

Или хорошей инженерной подготовки.

Николай замер. Он встал в стойку, которую в него вбивали годами: правым боком к цели, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута, левая заложена за спину. Классика. Обычно в этой позе он выглядел как деревянный болванчик, напуганный окриками инструкторов. В его плечах всегда жило напряжение, в ожидании язвительного замечания.

Но не сейчас.

Я смотрел на него и не узнавал. Не было больше пугливого подростка. Исчезла зажатость. Он расфокусировал взгляд, глядя сквозь ветер, сквозь снежную крупу, прямо в черный круг, нарисованный углем на досках. Дыхание его стало глубоким. Пар вырывался изо рта облачками — вдох, пауза, выдох.

Я знал это состояние. Поток.

Когда ты пишешь код, и мир вокруг исчезает. Есть только ты, клавиатура и логика процесса. Когда ты чертишь схему, и рука сама знает, куда вести карандаш. Николай поймал этот дзен. Он был сейчас не здесь, на продуваемом всеми ветрами полигоне, под злобным взглядом Ламздорфа. Он был в своей внутренней вселенной, где существуют только идеальные линии и баллистические кривые.

Он доверял мне. Доверял моему грязному воску и микроскопической щепке, вбитой в ложе. Он знал, что что бы не хотел устроить генерал — я это исправил.

— Огонь! — лениво скомандовал Ламздорф, заранее кривя губы в усмешке.

Рука Николая замерла. Ни движения. Ствол слился с линией горизонта.

Щелчок.

Кремень ударил по огниву. Это самая противная часть стрельбы из кремневого оружия — задержка. Между нажатием на спуск и выстрелом есть крошечная, но ощутимая пауза. Вспышка на полке, пшик, и только потом — основной заряд. Многие стрелки в этот момент инстинктивно дергают рукой, сбивая прицел.

Николай стоял как гранитный монумент самому себе.

БАХ!

Выстрел ударил по ушам сухо и резко. Словно кто-то с силой разорвал над ухом лист кровельного железа. Облако грязно-белого дыма, пахнущего серой и сгоревшей селитрой, вырвалось из ствола и тут же было подхвачено ветром, поплыло в сторону, как маленький, плотный призрак.