сворачивал в самом начале, когда выбрался на открытую галерею. Оттуда хоть можно было попробовать вниз поорать. А в этом каменном мешке кричи не кричи – все равно никто не услышит. Измученный, запыхавшийся Миша остановился и сел на пол, привалившись спиной к стене. Он был почти уверен, что погиб, пропал в самом расцвете сил. Никогда ему не выбраться отсюда. Так и будет он здесь бродить, пока не сдохнет или не одичает совсем. Новая достопримечательность монастыря – бородатый призрак с фотоаппаратом. Грушин уткнулся лбом в сложенные руки и застонал. «Черт, был же какой-то метод выхода из лабиринта… Сворачивать всегда в одну сторону что ли» – в отчаянии думал он. – «Главное ведь, если я отсюда не выберусь, какие фотки пропадут! Это ж готовая премия «Журналист года»! Не, надо идти, хотя бы назло этим оранжевым духовидцам». Тяжко вздохнув, Миша поднялся на ноги и снова побрел в темноте, спотыкаясь и матерясь. 9. – Мне кажется, я понял… – охрипшим голосом выговорил Тагильцев. Он уже потерял счет видениям из прошлого, которые Лама Санакуш позволял ему увидеть. Все они оканчивались одинаково – Елена, любимая до боли, единственная, самая дорогая ему женщина на земле, сводила счеты с жизнью. Ни времена, в которые они встретились, ни страны, ни социальные слои, ни их возраст не имели значения – каждый раз история их любви оканчивалась трагически. Он успел побывать уже в древнем Китае, в диком африканском племени, в Австралии времен первопоселенцев. Видения сменяли друг друга, и каждый раз финал истории был один и тот же. В зависимости от воспитания и общественных устоев того времени и места, в которые переносил его Санакуш, Александр впадал в отчаяние, плакал, кричал, буйствовал, дрался, бился головой о стену – но удержать Елену от рокового шага ему не удавалось. После погружения в вереницу видений Александр чувствовал себя еле живым. Он обессилел, кости ломило, словно от лихорадки, голова кружилась, во рту стоял металлический привкус. Однако теперь ему показалось, что он близок к разгадке. Лама, не спрашивая его ни о чем, все так же смотрел на него своими жуткими кошачьими глазами. И Тагильцеву невольно пришло в голову, что, может быть, он и эта кошка – суть две части одного целого. Может быть, это душа Ламы переселяется в тело животного, чтобы водить его по разным городам и странам, морочить, забрасывать этими мучительными видениями. Лик человека, сидевшего перед ним – да полно, человек ли это, приобрел восковые, холодные черты, черты мертвеца. А, может, он сам и